обложка книги

Новая книга В.Н. Шевчука появилась в продаже.

В начале 2010 года вышла в свет книга профессора В. Н. Шевчука «Электронные ресурсы переводчика (справочные материалы для начинающего переводчика)». Она адресована всем, кто делает первые шаги в письменном переводе с русского языка на английский и другие языки. В ней сообщается о перспективных информационных ресурсах и электронных программах, которые помогут переводчику ускорить работу и существенно повысить качество перевода, и содержатся советы о том, как использовать в процессе перевода компьютерные словари, стилистические справочники, электронные библиотеки и многое другое. Книга также полезна преподавателям и студентам языковых учебных заведений. Более подробно о книге см. на сайте Шевчука В.Н. http://shevchuk-vn.ru/

Иванченко Олег

О. Иванченко, B-80. Полгода в Уганде или что такое Энтеббе.

C января по июнь 2009 я был в Уганде project manager на двух Ил-76, работающих на миротворческую миссию ООН в ДР Конго (MONUC) и базирующихся в международном аэропорту Энтеббе (Уганда).
Жил на вилле с экипажем в Энтеббе на берегу озера Виктория и в свободное время ездили по местным достопримечательностям. Уганда — бывшая колония Великобритании, относительно спокойная африканская страна (по сравнению с ДР Конго, Руандой, Суданом). На севере страны идет какая-то вялотекущая небольшая гражданская война с местными повстанцами(выгодная правительству Уганды т.к. американцы оказывают ему финансовую и военно-техническую помощь). Кстати в советские времена здесь был целый аппарат ГВС, сейчас только ГВС с одним военным переводчиком.
Страна туристическая, очень популярная среди западноевропейских бюджетных туристов(молодежи и пенсионеров) из-за дешевизны и относительно неплохого комфорта. Местное население спокойное и приветливое. Особенно много западников прилетают на выходные — короткие сафари и поездки в национальные парки.

На фото-рыба типа нашего судака с о.Виктория (кстати о.Виктория известно помимо прочего и тем, что там водится телапия, которую активно поставляют в рестораны Западной Европы), поездка на экватор (на трассе из Кампалы на юг к границе с Конго), там же недалеко крокодиловая ферма.
Семейства мартышек свободно передвигаются по городку Энтеббе в поисках пропитания, там же живут целые стаи марабу. В Энтеббе есть неплохой ботанический сад (заложенный еще англичанами)и небольшой зоопарк (без клеток), вольерного типа(белые носороги — оттуда).Рога у местных коров заметно отличаются от наших. На одном из фото — венценосный журавль (crown crane)-символ Уганды.
Поездка к истоку Нила (из о.Виктория) займет весь день. Есть в Уганде еще много интересных пейзажных мест, но это с ночевками в отелях. Климат там чудесный: круглый год днем +25,ночью +15-18 градусов. Энтеббе, хоть и возле Экватора, но превышение там 1800м,кондиционеры на виллах не нужны.

В. Маркушин. Старатели информационных полей.

К 70-летию ВИИЯ.
Учебное заведение, расположенное на пересечении Волочаевской улицы и Танкового проезда, несмотря на пережитую им реформаторскую эволюцию, москвичи по-прежнему называют «институтом военных переводчиков». А то и вовсе «разведшколой». Народ умеет давать предметам понятные ему самому имена. В веселой песенке Евгения Торсукова о 45-м трамвае эта привычка зафиксирована весьма образно. Преемником широко известного ранее (да и теперь) Военного института иностранных языков стал Факультет иностранных языков и зарубежной военной информации, организационно входящий в состав Военного университета. В этом месяце факультету суждено отмечать 70-летие своего прародителя. Красная Звезда

Питомцев института знают во всем мире. Они сражались на фронтах Второй мировой войны, работали с военнопленными, вели политическую работу среди войск и населения противника. В послевоенный период выпускники уникального вуза трудились в странах Дальнего и Ближнего Востока, Африки, Латинской Америки, Европы. Они прекрасно себя зарекомендовали в серии ближневосточных и африканских военных конфликтов, в Афганистане, на Балканах, в «горячих точках» на постсоветском пространстве.

Многие выпускники института проявили свои незаурядные способности по лингвистическому обеспечению переговоров на самом высоком уровне. Их кропотливую работу ценили на международных саммитах, конференциях, всевозможных выставках и ярмарках вооружений, в ходе разрешения юридически каверзных ситуаций. Огромный вклад виияковцы вносили в работу по обеспечению связей групп войск в Восточной Европе с местными властями и общественными организациями. Некоторых переводчиков в Германии, Венгрии, Польше, Чехии, Словакии до сего времени вспоминают добрым словом.

Среди виияковцев есть известные дипломаты, переводчики, ученые, писатели, журналисты, депутаты Государственной Думы и конечно же представители силовых ведомств, удел которых служить во славу державы без права на славу.

Возможно, формат этой картинки не поддерживается браузером. Особой благодарности в связи с отмеченным выше, конечно, заслуживают преподаватели иностранных языков. Да что там благодарности — их любили и любят, их вспоминают как родителей, как кумиров и богов. В таких случаях больше всего боишься того, что при перечислении конкретных имен кого-то забудешь. Это было бы несправедливо. Назвать же всех невозможно уже потому, что на каждой кафедре были свои корифеи. Улетают годы и десятилетия, а эти милые люди все так же стоят перед глазами, напоминая о своих привычках, жестах, предпочтениях.

Мир живет в океане информации. Огромный ее пласт составляет военная тематика. Это безбрежная материя военной мысли, оборонных связей, вооружений, боевой техники. Первыми с ней имеют дело люди, владеющие иностранными языками и на профессиональном уровне обеспечивающие контакты самого разного свойства.

Контакты. Об их разнообразии, между прочим, разговор может быть особый. В боевой обстановке стороны ведь тоже «контактируют», причем весьма интенсивно, изобретательно. В английском языке есть коротенькое, но емкое выражение: to canalize the enemy. Русскоязычный эквивалент вмещает в себя целых восемь лексических единиц: вынуждать противника продвигаться в невыгодном для него направлении. О чем идет речь, наш читатель хорошо понимает. Всякая победа (тактическая, оперативная, стратегическая) первоначально собирается по крупицам знаний о противостоящей стороне. Эту победу просчитывают, вычисляют, выстраивают на бумаге, насыщают ловушками, именуемыми военной хитростью. Чем больше в «портфеле» добротной информации о противнике и его намерениях, тем меньше требуется солдатской крови для реализации замысла боя, кампании. Чем хитрее замысел, тем меньше используется огня и металла.

Не углубляясь в дальние века, а просматривая лишь ход событий на главных театрах Второй мировой войны, мы можем легко убедиться, что все знаменитые фронтальные прорывы и результативные операции готовились в тиши штабных кабинетов, куда поставлялась тщательно проверенная и систематизированная информация. Оглушительный успех японцев, потопивших в 1941 году целый американский флот, базировался не только на качественных разведданных о дислокации боевых кораблей, не только на хорошо организованном взаимодействии сил авиации по времени и задачам, но и на отменном знании психологии американцев, явно недооценивших возможности противника.

Возможно, формат этой картинки не поддерживается браузером. Триумфальная наступательная операция в Белоруссии в 1944 году, по оценкам как наших, так и немецких военных историков, была в первую очередь следствием победы в тихой информационной войне, выигранной советским командованием. Нет спору, что в конечном счете все решали хорошо оснащенные к тому времени войска, получившие боевой опыт командиры, выносливые и неприхотливые солдаты.

Тем не менее прелюдией к успеху был накопленный в штабных структурах материал, собирателями которого выступали офицеры особого профиля, знающие, что такое досье и как с ним следует обращаться. Без их незаметной кропотливой работы не смогли бы состояться верные решения в оперативно-стратегических эшелонах. О полководческом предвидении и тонкой военной интуиции написано немало и в основном справедливо. Однако переоценивать роль способностей полководцев все же не стоит. Секунда озарения одного ума всегда имела под собой часы, сутки, недели черновой накопительной и оценочной работы коллектива профессионалов.

В наше время никого не надо убеждать в первичности информационно-аналитической работы по отношению ко всему прочему. Это — банальная истина. Ни для кого не секрет, что не только ведущие корпорации, банки, исследовательские центры, но также создатели новых видов вооружений являются таковыми в первую очередь потому, что сумели поднять на высший уровень первооснову своего дела — добывание и систематизацию профильных знаний. Глобальная многонациональная машина выискивания научных и технических данных работает бесперебойно. В результате идеи и затеи часто летят впереди своих воплощений и по другую сторону соперничества вдруг рождают близнецов моделей, еще не запущенных в родном отечестве в серийное производство.

Спустившись пониже, на полигонную сермягу, мы убеждаемся в том же. С чего начинает излагать решение на бой командир взвода? Это четко прописано в боевом уставе — со сведений о противнике. С того же начинает работу командир роты, батальона, полка и так далее. Чем крупнее штаб, тем более широкую и разнообразную базу данных о противнике он собирает и систематизирует. В оперативно-стратегическом звене к оценочным материалам о потенциале противостоящей группировки добавляется известная сумма сведений о территории, экономике, национальной и социальной структуре населения, политических партиях и т.д. Чем достовернее эти данные, тем выгоднее их можно использовать в интересах своих войск. И наоборот, информационный вакуум, приблизительность представлений об особенностях данного театра военных действий затрудняет командованию выполнение стоящих задач. За примерами далеко ходить не надо. Афганистан стал для всех (а не только для США и НАТО) поучительным примером.

Однако вернемся к альма-матер и подчеркнем еще раз, что за годы своего существования она подготовила большой отряд офицеров, использовать которых с одинаковым успехом можно было в самых разных структурах. В том числе, конечно, в широкой журналистской среде, где выпускников факультета знают, ценят, уважают. Средства массовой информации для многих из них стали второй основной сферой приложения знаний и опыта. Разумеется, неслучайно. Работа со словом, с текстом, новостными лентами — неотъемлемая часть повседневного труда специалистов, занятых обработкой печатного и электронного потока зарубежной военной информации. Поэтому переход на оперативную работу в газету, журнал, на радио, телевидение, как правило, не связан с особой переквалификацией.

Кстати, на факультете существует предмет, называемый специальной журналистикой. Так что курсантов обучают не только основам работы над текстами вообще (обзорами, статьями, комментариями), но и над материалами, предназначенными для потребления иностранной аудиторией.

Между тем жизнь-то идет дальше, внося подчас кардинальные поправки в стиль (точнее даже, образ) работы «старателей» информационных полей. Плоды научно-технической революции оказали непосредственное воздействие на производительность труда специалистов нашего профиля. Компьютер и пальчиковые хранители информации заменили пыльные стеллажи, хотя и от накопленных в печатном виде томов отказываться пока рано. В них сосредоточен опыт прежних поколений.

Когда приходишь на родной факультет, не можешь не порадоваться произошедшим переменам. Материально-техническая база ушла далеко-далеко вперед от своей прародительницы 1970-х годов. Случилось это, разумеется, не само по себе. За всем стоят пытливый ум и вдохновенный труд конкретных людей, ревностно следящих за тем, что происходит вокруг. Они-то, эти беспокойные души, и не позволяют своей «конторе» безнадежно состариться среди архаичных турникетов и стендов, а постоянно ее омолаживают, придавая современный вид. Иным коллегам, все эти хлопоты поначалу кажутся пустопорожней суетой, бесполезной тратой сил и времени. Но вот у всех на глазах «утопическая» затея воплощается в реально действующую конструкцию, экономящую эти самые силы и время, и скепсис общественной ячейки уступает место одобрительным междометиям.

Впрочем, особо вникать во внутренние проблемы факультета сегодня не хочется. Не юбилейное это дело. При всех утратах и упущениях, при всех трудностях роста в нашу бурную эпоху перемен факультет старается держать марку. Его профессорско-преподавательский состав — это мозговой трест, обеспечивающий подготовку офицерских кадров особого профиля. Это подвижники! Жизнь показала, насколько оптимально языковая подготовка на факультете сочетается с преподаванием других предметов. Так что традиции ВИИЯ сохраняются и преумножаются. Спасибо за это всему коллективу от тех, кто дорожит званием виияковца.

Ну и строки из песенки Жени Торсукова:

Когда в Лефортово въезжаешь,

трамвай вдоль Яузы идет.

Его маршрут ты четко знаешь,

он к альма-матер подвезет.

Кондуктор скажет для прикола:

«Выходим. Слева разведшкола».

Здесь остановочка моя.

Привет тебе, родной ВИИЯ!

Вадим МАРКУШИН, «Красная звезда»,

выпускник Военного института1975 года.

Е. Кириченко

Евгений Кириченко. Забытый мятеж.

26 апреля 1985 года горстка советских военнопленных в пакистанском лагере Бадабер целые сутки вела бой с превосходящими силами противника. Этот подвиг был в то время замолчан. Восстановлением истины и справедливости много лет занимается Комитет по делам воинов-интернационалистов, возглавляемый Русланом Аушевым.
На сегодня в списке Комитета значится 270 военнослужащих, пропавших без вести во время афганской войны. Из них несколько человек, а точнее – то, что от них осталось, доставлены на родину. В этом прямая заслуга Руслана Аушева, Леонида Бирюкова, Михаила Желтакова, Рашида Каримова и Александра Лаврентьева. Для установления имен восставших в Бадабере очень многое также сделал известный журналист Владимир Снегирев, которому удалось не только разыскать участников этого боя со стороны моджахедов, но даже побывать на руинах крепости Бадабера. см. статью в Сов. Секретно, Забытый полк

Долгие годы считалось, что свидетелей этого подвига не осталось в живых. Но сотрудники Комитета по делам воинов-интернационалистов несколько лет назад разыскали Носиржона Рустамова, который был одним из действующих лиц той далекой драмы. Найти бывшего военнопленного удалось при содействии спецслужб Узбекистана и бывшего подполковника КГБ СССР Музаффара Худоярова.
Носиржон Рустамов освободился из афганского плена в 1992 году. На снимках предполагаемых участников восстания, отправленных ему Комитетом для опознания, Рустамов никого не узнал. И тогда автор этих строк сам отправился к Рустамову в Ферганскую область. Заодно Комитет по делам воинов-интернационалистов поручил мне отвезти юбилейные медали для узбекских ветеранов-афганцев. Поездка состоялась в апреле 2007 года.
Ключом, открывшим Рустамову дверь в прошлое, оказалась фотография, сделанная в Бадабере. Ее в начале 90-х годов передала в Комитет американская комиссия по военнопленным: в брезентовой палатке от палящего солнца укрылись три фигуры в униформе песочного цвета и женщина в шелковой юбке, с шариковой ручкой. Вид для мусульманской страны довольно вызывающий.
– Это Абдурахмон! – ткнул пальцем в снимок Рустамов, указывая на Николая Шевченко. – А это Исломутдин! – он перевел палец на Михаила Варваряна. – Исломутдин мне наколку сделал на груди, когда нас после восстания перевели в джелалабадский лагерь! А это Абдулло, монтер! – из груды привезенных мною снимков Носиржон вытащил фотографию Володи Шипеева.
В центре снимка – Людмила Торн, бывшая советская гражданка, приехавшая в Пакистан от имени американской общественной организации Freedom Нousе. Человек, сидящий слева от нее, представился ей Арутюняном, а тот, кто справа – Матвеем Басаевым. Арутюнян на самом деле был Варваряном, а Басаев – Шипеевым. Единственный, кто не стал скрывать свою фамилию, был угрюмый бородач в глубине палатки – украинец Николай Шевченко, завербованный Киевским областным военкоматом для работы водителем в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане. По данным Комитета по делам воинов-интернационалистов, он был захвачен в плен отрядом Исмаил Хана на трассе Термез – Герат в 1982 году.
В ногах у Михаила Варваряна лежит кассетный магнитофон, на который Людмила Торн писала интервью с пленными. О чем они ей говорили, мы узнали, когда по просьбе Руслана Аушева сопредседатель российско-американской совместной комиссии по делам военнопленных и пропавших без вести генерал Фоглсонг передал нам докладную записку Людмилы Торн. В ней она рассказывает про каждого, с кем ей удалось встретиться.
«Во время моей поездки в Пешавар в августе-сентябре 1983 года, – пишет Людмила Торн, – я побывала также в лагере Бадабер. Это было утром во вторник 30 августа, и там я разговаривала с Михаилом Арутюняном, Николаем Шевченко и Матвеем Басаевым (настоящее имя которого, как недавно сообщил мне Рашид Каримов, было Владимир Шипеев). Я поехала в лагерь с группой телеоператоров одной из информационных программ, пользующейся большой популярностью. Как только мы приехали в лагерь, находившийся на отшибе, стало ясно, что он использовался как склад вооружений и боеприпасов. Везде, куда бы я ни посмотрела, я видела минометы, винтовки, гранаты и ящики с патронами и другими боеприпасами. Абдул Рахим, представитель партии «Джамиат», который сопровождал нас, потребовал, чтобы никто не курил. Он провел нас в большую палатку, в которой находились 5-6 моджахедов, сидевших на полосатом одеяле, а также трое молодых людей, которые явно не были похожи на афганцев. Они были одеты в брюки и рубашки защитного цвета. На них не было обуви, поскольку было очень жарко. Когда мы начали говорить по-русски, то мне пришлось все переводить на английский язык.
Самому молодому из группы, Матвею Басаеву, было 19 лет, хотя он выглядел еще моложе. У него были коротко остриженные волосы и большие голубые глаза. Родом он был из Чебоксар. 24-летний Арутюнян был из Еревана, а 26-летний Шевченко – из Киева. Шевченко сразу сообщил нам, что находился в Афганистане в качестве гражданского специалиста. Он был водителем небольшого грузовика, на котором развозил продукты и сигареты для воинских частей. Николай был женат, дома у него была маленькая дочь. По словам Николая, он поехал в Афганистан, чтобы заработать немного денег для своей семьи. Кроме того, добавил Шевченко, он думал, что в этом была некая «романтика». Но все оказалось не так, его захватили в плен партизаны, когда он сидел в своем грузовике в районе Герата. Шевченко признался мне, что в момент пленения был выпивши. Неожиданно его ударили по голове, а когда он пришел в сознание, обнаружил себя привязанным к столбу, и вокруг стояли моджахеды. Вполне объяснимо, что Николай хотел вернуться домой, и я стала убеждать Рахима попытаться обменять его на кого-нибудь из пленных афганцев. На тот случай, если бы это сделать не удалось, Шевченко передал мне записку (копия прилагается), содержавшую просьбу о предоставлении политического убежища в США. Вместе с тем он все время говорил в телекамеру: «Я просто хочу вернуться домой».
Арутюнян работал на строительстве в Кабуле. Он сознался в том, что продавал строительные материалы (например, асфальт и бетон) местным афганцам. Он знал, что если его поймают на этом, то посадят в тюрьму, однако совесть его по этому поводу не мучила. Кроме того, у Арутюняна произошел какой-то серьезный конфликт с его старшим лейтенантом. Однажды, когда их колонна попала в засаду, устроенную моджахедами, он скрылся, оставив свою часть. Арутюнян сказал нам, что война в Афганистане была ужасной, и он не мог больше этого выносить. «А афганцы оказались нормальными людьми, совсем не такими, как нам рассказывали, – сказал он, добавив: – Им надо дать возможность самим решить свои проблемы». По словам Арутюняна, в Советском Союзе он был православным христианином, однако теперь стал мусульманином, и его новое имя было Мохаммад Ислам. Казалось, он говорил искренне, но, учитывая обстоятельства, я не могла понять, можно ли полностью верить таким заявлениям.
Матвей Басаев служил в аэропорту Кабула. Он ушел с поста, прослужив всего месяц. «Это было глупо», – сказал он, хотя причиной его ухода из части была дедовщина. «Они плохо со мной обращались, и однажды я просто ушел в какую-то деревню неподалеку», – сказал он. У Матвея было приятное невинное лицо, и я представила, как все произошло. К тому времени он находился среди бойцов афганского сопротивления уже восемь месяцев. Он сказал, что тоже считает себя мусульманином, добавив, что хотел бы остаться с моджахедами. Однако эти слова звучали неискренне. Несколько раз я незаметно вставляла в свои реплики вопрос на русском языке о том, правда ли это. Он пристально посмотрел на меня и ничего не сказал. Я чувствовала, что Матвей говорил то, что от него хотели услышать люди, взявшие его в плен. Это было нужно ему для того, чтобы выжить. Позже в итальянском журнале я видела фотографию Матвея, Арутюняна и еще одного пленника, которого я не узнала. Мне кажется, волосы были у Матвея выкрашены в черный цвет. Моджахеды часто прибегали к этому, чтобы советские военнопленные не выделялись среди местного населения. Меня поразило известие о взрыве в лагере Бадабер, который произошел меньше, чем через два года после моего приезда туда. Абдул Рахим не сказал мне сразу, что трое солдат, с которыми я разговаривала, погибли».

Последний свидетель
Носиржон Рустамов оказался в плену на восьмой день службы в Афганистане. В октябре 1984 года его отделение заняло блок-пост возле кишлака Чорду. Той же ночью на них напали моджахеды. От девяти бойцов остались Рустамов и двое солдат-азербайджанцев. Они решили отсидеться на картофельном поле.
– Мы думали, что утром к нам придут на выручку: стрельбу в горах слышно далеко, – вспоминает Рустамов. – Но на рассвете нас окружили моджахеды и погнали к полевому командиру Парвону Маруху. Он заставил нас раздеться, чтобы проверить, кто из нас был мусульманином, а кто нет.
Азербайджанцев Рустамов больше не видел, а его самого отправили в Пешавар, где представили лидеру партии ИОА (Исламского общества Афганистана) Бурхануддину Раббани, предки которого были выходцами из Самарканда.
– Он задавал вопросы на узбекском языке, – вспоминает Рустамов, – и потом дал команду разместить меня во дворе инженера Аюба, где я должен был изучать основы ислама. Четыре недели я учил Коран под дулами автоматов, а потом мне завязали глаза и отправили в лагерь Зангали (так местные жители называли Бадабер. – Ред.).
На территории Пакистана существовало несколько лагерей афганских беженцев, в которых были организованы центры для подготовки моджахедов. Учебный центр имени святого Халида ибн аль-Валида размещался в лагере рядом с аэродромом Бадабер. Общая площадь базы – полтысячи гектаров, на ней, кроме палаточного лагеря, имелось несколько складов с оружием и подземные тюрьмы. Всем пленникам давали мусульманские имена и заставляли изучать законы шариата.
Повязку с глаз Рустамову сняли в подвале, где, кроме него, держали еще двух пленников – офицеров афганской армии. Через неделю Носиржону предложили перейти в соседнюю камеру к пленным «шурави», но Рустамов отказался, поскольку плохо говорил по-русски. Так он узнал, что в лагере находятся десять советских военнопленных. Они строили крепостные стены, изготовляя кирпичи из глины.
– Потом в камеру пришел мулла и спросил, почему я не иду к русским, – вспоминает Носиржон. – «У тебя будет свободный режим, как у них». Они готовятся к джихаду, и ты тоже можешь стать моджахедом.
Вскоре к Рустамову в камеру принес матрас пленник по имени Исломутдин. Он сказал, что ему поручено обучать непокорного узника Корану, персидскому и арабскому языкам. По словам Исломутдина, недавно одному из советских удалось спрятаться в цистерну водовозки и бежать из лагеря. Очевидно, так весть о том, что в лагере под Бадабером удерживают советских узников, просочилась за пределы Пакистана. И Рустамов считает неслучайным тот факт, что через месяц после бегства в лагерь попал очередной советский военнопленный.
Рустамов никогда не слышал русского имени этого человека. В тюрьме его называли Абдурахмоном. Крепкий, высокий, с прямым пронзительным взглядом, он часто дерзил моджахедам и демонстрировал свое превосходство над ними. Сразу же после его появления пленные воспрянули духом.
– Он был старше всех нас лет на десять, – вспоминает Рустамов, – и вел себя, как офицер, никого не боялся.
Однажды Абдурахмон предложил одному из охранников разбить ногой лампочку на потолке. Тот, как ни старался, ничего не смог сделать. Тогда Абдурахмон, присев на корточки, резко выпрямился и в прыжке ударил лампочку – та осыпалась на голову охраннику. А за несколько дней восстания Абдурахмон вызвал на поединок командира охраны лагеря. Никогда не расстававшийся со свинцовой плеткой, тот держал в страхе весь лагерь. Абдурахмон предложил ему померяться силами с условием, что если он одержит победу, русские получат право сыграть с моджахедами в футбол. Схватка была короткой. По словам Рустамова, Абдурахмон бросил командира моджахедов через себя с такой силой, что тот… заплакал.
На футбольный матч болеть за моджахедов собрались почти все курсанты учебного центра. Видимо, на случай восстания Абдурахмон хотел посчитать, сколько сил у противника. Футбол, кстати, закончился со счетом 7:2 в пользу советских.

Шесть часов свободы
Через некоторое время в камеру к Рустамову перевели еще одного пленного – казаха по имени Канат. Тот сошел с ума от ежедневных издевательств и тяжелой работы. А где-то в начале марта в лагерь завезли 28 грузовиков с оружием. Абдурахмон, подставляя плечо под ящик с выстрелами для гранатометов, подмигивал пленным: «Ну что, мужики, теперь есть, чем воевать…»
Только стрелять было нечем: боеприпасы должны были завезти позднее.
Каждую пятницу моджахеды заставляли пленных чистить завезенное оружие. Кто-то из наших заметил, что по пятницам, в святой для мусульманина день, в крепости, кроме охраны, никого не оставалось: моджахеды уходили на молитву в мечеть. Видимо, это и натолкнуло на мысль, что пятница – самый удобный день для восстания.
Рустамов помнит, что прошло четыре или пять пятниц, прежде чем пригнали грузовики с ящиками, набитыми патронами. Во время послеобеденной молитвы, когда в крепости оставалось два охранника, в мечети внезапно пропало электричество: перестал работать бензогенератор на первом этаже помещения, в котором содержались наши пленные. Охранник спустился с крыши проверить, что случилось, и был оглушен Абдурахмоном, который завладел его автоматом, запустил генератор и дал ток в мечеть, чтобы молящиеся моджахеды ничего не заподозрили. Затем Абдурахмон сбил выстрелом замок с арсенала, и пленные стали затаскивать на крышу оружие и ящики с боеприпасами. Руководитель восстания предупредил, что того, кто попытается бежать, он пристрелит. Пленные выпустили из камер офицеров афганской армии, которые присоединились к восставшим.
Моджахеды вытащили Рустамова, Исломутдина и двух «бабраковцев» из подвала и заставили ползти в поле, где была приготовлена глубокая яма. Потерявший рассудок Канат остался в подвале.
– Мы сидели в яме и слушали звуки выстрелов, пытаясь понять, что происходит, – говорит Рустамов. – Выглядывать было опасно.
В 4 часа дня в лагерь приехал Раббани и стал уговаривать восставших сложить оружие, обещая выполнить все их требования: пригласить советского посла и представителей Международного Красного Креста. Но моджахеды уже начали штурм арсенала. Среди них появились первые потери, и никто уже не слушался Раббани. Стояла отчаянная стрельба, минометные разрывы перемежались очередями из крупнокалиберного пулемета и треском автоматов. Наши пленные пытались выйти в эфир с помощью радиостанции, захваченной у моджахедов, но неизвестно, принял ли кто-либо их сигнал о помощи.
Вечером моджахеды подкатили пушку, и Абдурахмон, не дожидаясь выстрела, подорвал арсенал гранатой. Рустамов утверждает, что взрыв случился на закате, так как их потом заставляли всю ночь разбирать завалы и хоронить погибших. На следующий день его и Исломутдина перевели в другой лагерь…
Итак, Носиржон указал нам на тех участников мятежа, которых он знал лично. Это Варварян, Шипеев и Шевченко. А вот список участников восстания в Бадабере, переданные в 1992 году представителем пакистанского МИД Ш.Ханом комиссии Александра Руцкого:
рядовой Васьков И.Н.
ефрейтор Дудкин Н.И.
рядовой Зверкович А.А.
младший сержант Коршенко С.В.
рядовой Левчишин С.Н.
рядовой Саминь Н.Г.
Этот же список Комитет получил от американской комиссии по военнопленным и пропавшим без вести, однако позже, уже после моей статьи в газете «Труд-7» в 2007 году, Людмила Торн прислала нам важное уточнение: кроме указанных выше, погибшими в Бадабере следует считать еще двоих, которых в списке почему-то не оказалось. Это Равиль Сайфутдинов, захваченный в плен в провинции Балх, и Александр Матвеев, пропавший без вести в провинции Бадахшан летом 1982 года. Эти двое вместе с Николаем Дудкиным в декабре 1982 года передавали в Пешаваре обращения о предоставлении политического убежища западной журналистке Ольге Свинцовой. Для них это был, наверное, единственный способ выжить. Позже Свинцова сообщила, что выехать из Пешавара они не смогли, погибнув при взрыве 27 апреля 1985 года.
Получается, что на момент восстания в Бадабере находились 12 советских военнопленных, трое из которых – Варварян, Рустамов и Бекболатов – в мятеже участвовать не стали.
По словам Рустамова, Николая Саминя он встретил уже после восстания, когда его перевезли в джелалабадский лагерь. То есть Саминь в восстании не участвовал. А кто же был тот десятый, которого нет в списке, но на кого показывают другие свидетели – из числа афганцев? Ведь именно он оказался тем таинственным руководителем восстания, чье имя никому неизвестно до сих пор.
Спецкор «Красной звезды» Александр Олейник, первым приподнявший завесу над тайной восстания, указывает имя служащего СА Виктора Духовченко, дизелиста Баграмской КЭЧ, который пропал без вести в новогоднюю ночь 1985 года. Свидетели из числа афганцев подтверждают, что в Бадабере буквально за месяц до восстания появился Виктор с Украины (Духовченко был родом из Запорожья. – Е. К.), носивший мусульманскую кличку Юнус. По их словам, он был физически крепок, высокого роста и в совершенстве владел карате.
У военных экспертов вызывает сомнение роль Николая Шевченко (которого Рустамов называет Абдурахмоном) как руководителя восстания. Мог ли простой водитель так умело организовать оборону? Кто научил его пользоваться радиостанцией? Где он получил навыки диверсионной работы и восточных единоборств? По агентурным донесениям и данных из других источников, руководителем восстания был человек, появившийся в лагере незадолго перед тем, как туда привезли большую партию оружия, в том числе ракеты для «Стингеров». На эту роль подходит именно Виктор Духовченко, но у него было другое мусульманское имя – Юнус. Может быть, он организовал этот мятеж вместе с Шевченко?

Кто поднял восстание?
Бывший офицер армии ДРА Голь Мохаммад, с которым мы встречались в Афганистане, провел в тюрьме Бадабера 11 месяцев. Он находился в камере вместе с Рустамовым и опознал его на фотографии, которую в 2006 году мы привезли ему в Кабул. Голь Мохаммад хорошо запомнил лица и некоторых других советских узников. Он помнит рослого пленного по имени Абдурахмон, но в альбоме его фотографии он не нашел. Всего восставших, по утверждению Голь Мохаммада, было 8 человек – после бегства предателя. (Если к «пакистанскому» списку добавить Шевченко и Шипеева, получится именно 8 человек, которых и насчитал на крыше арсенала Голь Мохаммад.)
По словам Голь Мохаммада, руководителем восстания был человек по имени Файзулло. В нашем альбоме он указал на фотографию сержанта Сергея Боканова, пропавшего без вести в провинции Парван в апреле 1981 года. Однако его не было в списке, переданной российскому МИДу пакистанской стороной в 1992 году, который стал основным документом, свидетельствующим о подвиге горстки храбрецов.
Бывший афганский офицер утверждает, что он сам и еще четверо афганцев находились вместе с русскими, и потому до мельчайших подробностей помнит эту трагедию. Когда наступило временное затишье, один из русских, тяжело раненный в ногу, стал уговаривать Файзулло принять условия капитуляции, выдвинутые Раббани. Тогда Файзулло застрелил паникера на глазах у всех. Восставшие понимали, что моджахеды никого из них не оставят в живых, и решили подорвать себя вместе с арсеналом. Они стали раскрывать ящики с ракетами, но перед тем, как бросить туда гранату, Файзулло подозвал к себе афганцев и объявил, что они могут уходить, так как сейчас тюрьма вместе с арсеналом взлетит на воздух. Он им дал несколько минут, чтобы они успели уйти, но те, выбравшись за крепостные стены, сразу попали в руки моджахедов. Их потом переправили в другой лагерь. Бывший офицер армии ДРА считает, что если бы не подвиг пленных «шурави», его бы бросили на съедение собакам. Афганцев, воевавших на стороне правительственных войск, моджахеды убивали со звериной жестокостью.
Вот что рассказал Голь Мохаммад: «Моджахеды держали их в одном помещении с нами. Русских было 11 человек. Двое – самые молодые – были заключены в одной камере с афганцами, а остальные девять находились в соседней. Им всем дали мусульманские имена. Но я могу утверждать, что одного из них звали Виктор, он был с Украины, второго – Рустам из Узбекистана, третий был казахом по имени Канат, а четвертого из России звали Александром. Пятый пленный носил афганское имя Исломутдин. Советских и афганских военнопленных держали в разных комнатах, а самое большое помещение тюрьмы было отведено под склад боеприпасов.
Когда началось восстание, мы находились снаружи тюрьмы и видели, как русские, обезоружив охранника, стали выносить на крышу ящики с боеприпасами и занимать круговую оборону. В это время один из них совершил предательство: он успел сбежать и предупредить моджахедов. Те заблокировали выход из крепости, и начался бой, продолжавшийся до самого утра. Восставшим предлагали сдаться, но они подорвали себя вместе с арсеналом, когда стало ясно, что сопротивляться бессмысленно.
Двое из советских пленных – Рустам и Виктор – остались в живых, потому что в момент восстания находились в другой камере, и моджахеды их вывели из крепости, чтобы они не присоединились к восставшим».
Голь Мохаммад утверждает, что этих двоих вместе с пленными афганцами все-таки потом расстреляли за крепостной стеной. А перебежавшему к моджахедам сохранили жизнь. Его потом видели в другом лагере, откуда все предатели уходили на Запад.
В этой истории рано ставить точку. Спустя двадцать два года после восстания Рустамов действительно опознал в Голь Мохаммаде офицера-«бабраковца», сидевшего с ним в одной камере. Уже одно это заставляет прислушаться к голосам обоих свидетелей. Они говорят о подвиге, который пока не нашел достойного места в историографии афганской войны. Комитет по делам воинов-интернационалистов дважды выступал с ходатайством о награждении участников восстания в лагере Бадабер, но из всего «бадаберского» списка героев, представленных для награждения генералом Аушевым, чиновники из Минобороны выбрали только одного – Сергея Левчишина, получившего орден Мужества посмертно. Для остальных, видимо, не хватило орденов.

Подопригора Борис

Борис Подопригора. Афганский февраль 89-го — в памяти и сегодняшних заботах.

Борис Подопригора, востоковед, выпускник ВИИЯ, Восток- 78 (кит., англ.), 1987 г. спецкурсы в Военном институте (дари). в 1987-89 гг. офицер Ограниченного контингента советских войск в Афганистане.
15 февраля исполнился 21 год после вывода советских войск из Афганистана. Эта дата располагает скорее к осмыслению непреходящей афганской драмы, чем к ностальгии по молодости. Мы же начнем с событий, почти сразу оказавшихся «затушеванными», а то и оболганными. Чувствовали ли мы тогда себя побежденными? Нет и еще раз нет.

Войска выходили из Афгана строгими колоннами с многоопытным боевым охранением. Огневого воздействия на нас практически не было, да и кто бы на это решился? Зато не только офицеры задавали вопросы: почему в ответ на выполнение нами женевских договоренностей наши западные партнеры их откровенно срывали? Мы покидали Афганистан, а на наше место беспрепятственно приходили моджахеды из Пакистана. Неужели тогдашнюю дипломатию Москвы вполне удовлетворяло умиление Запада по поводу ее «нового политического мышления»? Поэтому возникало предчувствие больших событий уже на родине. Но главенствующим, повторим, было ощущение правильности принятого Горбачевым решения. Во многом так же думали многие ответственные афганцы. Они считали, что пора, хоть и с помощью Москвы, управляться самим. Так что о поражении нам рассказали потом и совсем не те, кто выходил в Термез и Кушку.
Во-вторых, «отобьём» довод об изначальном провоцировании нами внутриафганского конфликта. Откуда взялась пресловутая саурская революцию, предшествовавшая обращению к шурави за военной помощью? Эту революцию организовали афганские военные, ранее обучавшиеся в Советском Союзе. А учились они воевать не с Пакистаном и Ираном, а за единство своей страны. Той, что никогда не была централизованной и мирной. Поэтому требовала пополнения офицерского корпуса не ради абстрактного упрочения национальных элит, а чтобы защитить государство от внутренних врагов. Наша ли вина в том, что их надежда превратить Афганистан в аналог советской Средней Азии не оправдалась?
В-третьих, ответим на вопрос, скорее философский, чем политический: несем ли мы ответственность за происходящее в сегодняшнем Афганистане? Ответим с намеренной разрядкой — кто и за что? Солдат и офицер, выполняющие боевой приказ и при этом мечтающие вернуться домой, за «большую политику» не отвечают. А тогдашним политикам, озабоченным, напомним, уже другим, было не до Афганистана. Его — уже далеко не соседнего — Москва действительно бросила на произвол судьбы ради похотливого приобщения к «общецивилизационным ценностям»: шел 1992 год… А дальше? О мудрости «сменщиков коммуниста Наджибуллы», а заодно дальновидности «международного сообщества» спрашивать следует уже не с нас.
Ни перспективного видения, как быть с вечно «бодрствующим/взбадриваемым Афганом», ни элементарного востоковедческого чутья дальше не обнаружил уже Запад, самоуверенно наступивший на наши же грабли. О макиавеллиевском предупреждении «извлекайте уроки из побед» напомнил шок американского рейнджера: «Они (афганцы) сначала благодарили нас за доставленные пайки, а потом сбили наш вертолет»… Но главное — об этом напомнил стимулированный извне антисоветский «джихад» — это, ведь, он после достижения первичной цели перерос в глобальную террористическую угрозу. Интересно мнение на этот счет Усамы бен Ладена, в середине 80-х наводившего мосты между Афганистаном, Пакистаном, США и, говорят, Израилем. Во всяком случае, о том, где в Афганистане искать памятные для шурави противозенитные «стингеры» (их доставка возлагалась как раз на Усаму), еще и через 5 лет американцы знали лучше самих моджахедов. Что касается «стратегического плана освобождения Афганистана», эксклюзивно приписываемого некому «американскому патриоту Чарли Уилсону», то — что делать: легенды, порой, ярче, чем сама жизнь. Но если и так, без бен Ладена он бы тогда не обошелся. Не американский ли «патриотизм» привел к 11 сентября?
Сегодняшний Афганистан представляет собой квазисамостоятельное образование, признаваемое мировым сообществом благодаря иностранной оккупации, близящейся к завершению ввиду ее неэффективности. Не укорять же за это тамошних «предержащих», тех, кто оправдывают наркотрафик порочными соблазнами «неверных»! Они, тамошние начальники, еще более чем их «коммунистические» предшественники, рассчитывают на «международную» помощь, осознавая, что без неё им придет конец. Кстати, сам афганский лидер — Хамид Карзай — известен как кандидат на пост представителя Афганистана в ООН при талибах. Дальше еще интересней: эту должность он не занял, говорят, из-за скандального родства с местным «наркоолигархом» — а талибы в то время показательно воевали с опиекурильнями. Всё это понимает и Запад, ищущий, с кем бы разделить ответственность за последствия неминуемого для него «15 февраля». Он же громко недоумевает, почему Россия столь «догматична» и не хочет пополнять на сей раз уже западный мортиролог, измеряемый почти 1600 «пластиковыми мешками».
В геополитическом же плане именно Афганистан, в отличие от не менее «обременительного» Ирака, во многом задает смысл внешнеполитической — под эгидой США — консолидации Запада. Если не будет зримо очерченного антитеррористического ристалища, чего ради консолидироваться? Рассчитанная на 110 тысяч штыков группировка «Международных сил по содействию безопасности в Афганистане» скоро превзойдет численность нашего ограниченного контингента в пиковом 1986 году — 108 тысяч.
Другое дело, что при шурави нас не захлестывал афганский наркопоток. Сотни переправляемых через Аму-Дарью тонн героина при стахановском почине тамошних тружеников маковых полей в расшифровке не нуждаются. Поэтому западное «переустройство» Афганистана оставляет вопрос: с чем «глобальные антитеррористы» идут навстречу «партнерству» с нами? — Неуправляемой наркодержавой, символизирующей сосредоточие мирового зла, против которого нас пытаются ополчить?
С другой стороны, наркотизация России ставит нас перед выбором: либо пытаться ей противостоять, либо высокомерно наблюдать, чем, на сей раз для Запада, закончится геополитический сериал «Миссия не выполнима-2». Увы, от «наркозависимости» Россию никто не спасет, кроме нас самих. Натовцы нам помогут настолько, насколько это выгодно им. Не потому, что они мерзавцы. Наоборот, они на своём примере учат нас прагматизму, а заодно — как спасти лицо. Поэтому предметом прагматичного торга с НАТО может быть жесткий размен: транзит натовских грузов через российское воздушное пространство — на «наркокордон» по границе с СНГ. Или есть что-то взамен? 21 год назад мы были моложе и романтичнее…

памятная доска в ВУ

Вечная память выпускникам Военного института, не вернувшимся из Афганистана.

В феврале каждого года наш народ отмечает день окончания войны в Афганистане. Ветераны той войны празднуют это событие. Однако, для многих семей, чьи сыновья, братья и мужья не вернулись с той войны, это день-день траура. Среди выпускников Военного института насчитывается 15 человек, погибших в Афганистане. За 20-летие после окончания войны не было сделано ничего, чтобы увековечить их память в истории. Никакой статистики не велось. По собственной инициативе мы по крупицам собирали данные о погибших наших выпускниках. Были опрошены все курсы, составлены списки, были поездки в военный архив. В результате составлен траурный список наших выпускников, не вернувшихся из Афганистана:
Бесолов Артур Александрович
Ващенко Дмитрий Львович
Дорошенко Сергей Васильевич
Иванов Геннадий Ильич
Кашлаков Геннадий Анатольевич
Кирюшкин Герман Васильевич
Колпащиков Константин Николаевич
Кудрин Александр Дорианович
Лепехин Андрей Павлович
Лосев Виктор Семенович
Сенев Богдан Степанович
Стебунов Андрей Сергеевич
Татур Георгий Анатольевич
Тимуршин Рашид Ахметович
Шишкин Андрей Аркадьевич


Нашими усилиями на собственные деньги была изготовлена мемориальная доска, открывшаяся 26 декабря в учебном корпусе ВУ МО РФ. На ней в граните высечены имена наших ребят. Наконец-то теперь появилось место, куда можно придти и отдать дань памяти нашим выпускникам.
15 февраля у памятной доски лежат свежие цветы….
Хочется выразить огромную благодарность тем, кто откликнулся и оказал финансовую помощь в изготовлении доски. Вот их имена:
А.Носырев, Ю.Савельев, А.Малышев, А.Бояринов, А. Коробов, Ю.Сауткин, А.Кононов, Ю.Захаров, М.Денщиков, Ю.Пономарев.
Безусловно, собранных денег не достаточно, чтобы покрыть расходы на изготовление и установку доски, но все же мы надеемся, что еще найдутся люди, готовые внести свой вклад в это нужное и благородное дело.
Е.Логинов

15.02.89

Сегодня — день памяти “афганцев”

15 февраля исполняется 21-я годовщина вывода Ограниченного контингента советских войск из Республики Афганистан. Воины-интернационалисты, среди которых немало наших земляков, с честью выполнили свой воинский долг на земле Афганистана. Там, вдали от Родины, советские войска в 80-е годы прошлого столетия взяли на себя миссию по спасению мира от зарождающейся угрозы международного терроризма, от расползания по планете наркотической чумы. В этом состоит непреходящее значение подвига наших солдат и офицеров, людей мирных профессий, протянувших руку помощи братскому народу.
Оглядываясь назад, мы сегодня вспоминаем наших боевых товарищей, чья жизнь оборвалась на горячих тропах Афганистана. Они пожертвовали собой, выполняя не за страх, а за совесть военную присягу, до конца оставаясь верными высокому чувству боевого братства. Вечная им память и уважение всего нашего народа!
Преклоняясь перед мужеством павших, мы не вправе забывать о ныне живущих участниках боевых действий, о семьях наших погибших товарищей.
В День памяти воинов-интернационалистов примите, дорогие друзья, сердечные пожелания крепкого здоровья, благополучия, счастья и оптимизма!

Губернатор Московской области, Герой Советского Союза Б.В.ГРОМОВ.
MKRU

Неизвестная афганская война: восстание советских пленных в Бадабере. Вспомним наших!

21 год назад закончилась война в Афганистане. Для всех ли?
Четырнадцать с половиной тысяч советских матерей получили сыновей в цинковых гробах, при этом 63 украинские семьи до сих пор не знают, где находятся их дети.
А где-то там, в далеких горах и сегодня живут пропавшие без вести наши соотечественники. Андреи давно уже стали Мухаммедами, Василии превратились в Исламуддинов, а Викторы привыкли, что зовут их Абдулла. Слезы матерей их не трогают. Больше двух десятков лет назад они стали под зеленое знамя Аллаха и с тех пор вместо Библии читают Коран. Многие сделали это не по своей воле, их принудили, а они потом привыкли. Но были и такие, которых сломить не удалось…

На территории Пакистана в 1984 году существовало несколько лагерей афганских беженцев, в которых были организованы специальные центры по подготовке моджахедов. Учебный центр имени святого Халеда ибн Валида размещался в лагере рядом с аэродромом Бадабер. Именно оттуда, кстати, в 1960-м вылетел самолет-шпион «У-2», пилотируемый Пауэрсом. Сбил его, тоже, кстати, украинский пилот, вернее, летчик-украинец.
Эта база принадлежала партии «Исламское общество Афганистана». Руководителем центра был майор пакистанской армии Каратулла, имевший шестерых американских советников. Каждые полгода учебный центр выпускал трехсот моджахедов. Общая площадь базы – полтысячи гектаров. Кроме палаточного лагеря там располагались склады с оружием и подземные тюрьмы. О том, что в них удерживали советских военнопленных, знали единицы.
…Валентин Дубина призвался в армию в 1984-м. Восемнадцатилетнего парня «покупатели» выбрали к себе в мотострелки. Небольшого роста, худощавый, как раз для пехоты. Сначала была учебка в Харькове, где командиры и все, кто оставался на Родине, с боязливым стыдом и сочувствием поглядывали на ребят из его подразделения: и первые, и вторые знали, что тем предстоит отправиться в Афганистан. Однажды кто-то попытался пошутить над ними, воскликнув некстати: «Инч Алла!» (на все воля Аллаха). Но будущие воны-интернационалисты в плохие пророчества не верили, война их не беспокоила. Им было даже интересно. Ничего удивительного: юношеский кураж, веселая компания, земляки рядом – чего волноваться? Наоборот, с восхищением слушали рассказы инструкторов о далекой непонятной стране, о моджахедах, о каком-то Аллахе, ради которого они воюют и умирают. О своей смерти ребята не задумывались, по крайней мере, вслух. Однако в письмах домой никто не сообщал, что отправляется в Афганистан. И потом, описывая армейскую жизнь в чужой стране, никто не писал правды. Правды о войне.
Валентин отслужил уже год. Три месяца из него провел в Афгане. В боевых действиях особо не участвовал, задачи его части были скромными: охраняли посты. За все время только пару раз обстреляли, когда караваны проходили. Солдаты между собой не раз говорили – повезло с местом службы. Но не Валентину.
Свой последний день в качестве советского солдата он помнит хорошо. Горы излучали тепло и светились от солнечных лучей. Никаких взрывов и стрельбы не было слышно уже несколько дней, и солдатская почта разносила весть о скором окончании войны. Но для Валентина Дубины в этот день она по-настоящему только началась. Парень отправился за водой и неожиданно увидел возле себя нескольких вооруженных людей. Те подошли и спокойно приказали следовать за ними. Солдат покорился – он был без оружия, навыками боевых искусств, как десантники или спецназовцы, не владел, да и не помогли бы они в тот момент никому. Так тихо и увели. И именно так были похищены большинство наших военнослужащих. В боях пленных брали очень редко, ведь живыми в руки давались единицы шурави. О зверствах моджахедов знал каждый воин-интернационалист, поэтому последнюю пулю оставлял для себя.
Взять живым бойца на месте сражения считалось у моджахедов большим успехом, редкостной удачей, поэтому операции по захвату пленных они преимущественно проводили в относительно спокойных районах. И объектами охоты становились неосторожные, расслабленные «тыловым» спокойствием солдаты.
Валентина вели несколько дней, переходя из кишлака в кишлак и заметая таким образом следы на случай погони. Куда его ведут, сколько придется идти и чем закончится поход, он не знал. Шел, пока двигались ноги, хотя переходы длились по пять-шесть часов, и это было невероятно тяжело. В каждом из кишлаков пленник встречал своих сограждан, плененных раньше. Через несколько суток оказались на перевале Саланг в одном из крупных гарнизонов моджахедов. Там Валентин встретил многих ребят из Украины и России, немало было и азербайджанцев. О том, как сложилась судьба большинства из них, он сейчас ничего не знает. Известно ему лишь, что Алексей Оленин до сих пор живет в Афганистане, у него там семья. Алексей Тихонов вернулся на родину и поселился в Узбекистане. Николай Выродов тоже оказался потом в Союзе, но до наших дней не дожил, умер. Где другие товарищи по оружию и несчастью, неизвестно.
Всех пленных готовили к длительному переходу. Они понимали, что рядом с войной их не оставят, слишком большим было бы искушение бежать к своим. Афганцы запасались рисом, теплой одеждой, овечьими шкурами и водой. Пленных заставляли искать и собирать в мешки коровьи лепешки. Дров не было, да и высохший навоз легче дерева, а потому в походе нужнее. За водой шурави под конвоем отправлялись за 3 километра в низину и приносили по 20 литров каждый. Таких ходок каждый из них в сутки должен был сделать десять.
Дорога через перевал была изнурительной и, казалось, бесконечной. Она заняла семь суток, шли ночью, а днем отсиживались в пещерах. Никто не знал, что их ждет в плену, но каждый стремился к единственной цели – выжить. На одной из баз воинов Ислама, замаскированных под лагерь афганских беженцев, и решилась судьба Валентина Дубины. Измученный дорогой, со стертыми в кровь ногами, он физически не мог продолжать путь. Его поставили перед выбором: или оставят здесь, или отправят в пакистанскую тюрьму, где надо будет ждать либо выкупа, либо же смерти. Солдат подумал, все взвесил и сказал, что остается.
Дороги назад, в Союз, для большинства пленных тогда не было. Всех ждала судьба дезертиров, об этом им рассказывали моджахеды и даже показывали советские военные инструкции и документы. Валентину тоже их продемонстрировали афганцы, сказали, что обменяли в свое время у какого-то советского командира на несколько граммов гашиша. Тем более, он уже получил письмо от товарищей из своего полка – передавали много дней оказией через афганцев – и понимал, что возвращаться нет смысла, дома встретит тюрьма.
Потому и ждут до сих пор сотни матерей своих сыновей. Восемнадцатилетние пацаны попросту боялись возвращаться из плена, ведь не хлеб с солью их встречал бы, а колючая проволока колонии и баланда. По примеру их дедов из предыдущей великой войны.
Из воспоминаний Валентина Ровнера, руководителя союза ветеранов Афганистана Красноперекопска:
«Американцы и европейцы к своим попавшим в плен военнослужащим относились иначе. Их по-прежнему считали людьми, которые продолжают нести службу в армии. Пленным, пока они отсутствовали, выплачивалось денежное содержание на открытые банковские счета, даже присваивались со временем очередные воинские звания. Были случаи, к примеру, во время вьетнамской войны, когда американские майоры попадали в плен к «хошиминовцам» и возвращались после заточения через семь лет полковниками, с правом на получение пенсии!»
Валентин тогда решил остаться в Афганистане навсегда, и поэтому живет до сих пор. Его товарищей увели в Пакистан, в тюрьму Бадабер, и в живых из них, скорее всего, не осталось никого. Но перед смертью этим ребятам удалось собственной кровью вписать одну малоизвестную, но по-настоящему героическую страницу в историю афганской кампании.
…Бадабер – была тюрьма особенная, можно сказать, элитная. Туда моджахеды старались свозить, как правило, настоящих воинов, прирожденных солдат, оказавшихся по прихоти судьбы в плену. Там их держали в расчете на выкуп за большие деньги, туда время от времени наведывались богатые перекупщики живого товара. В Бадабере оказался и один из советских офицеров, по слухам, которые довелось услышать в ходе поездки в Афганистан, – спецназовец ГРУ. Истощенного и обессиленного, его закрыли в камере с земляками-украинцами.
С первого дня, когда за спиной новичка лязгнул замок тюремной камеры, его новые знакомые воспрянули духом. Физически некогда крепкий, высокого роста, со спокойным прямым взглядом, он вселял очевидный страх в моджахедов-охранников тем, что никогда не производил впечатление сломленного человека. Никто из его сокамерников, по словам единственного, чудом выжившего очевидца, узбека Рустамова, не услышал настоящего имени этого пленного. В тюрьме все называли его Абдурахмоном.
О себе он рассказывал только то, что, будучи рядовым-водителем, вез чай на КАМАЗе из Термеза в Герат и случайно попал в плен. Его отправили в Иран, где, тогда уже Абдурахмон, выучил персидский язык и Коран. Как оказался потом в Афганистане, пленник не рассказывал. Такая легенда вызвала у других шурави породила объективное, но негласное сомнение. Ведь в возрасте двадцати пяти лет оказаться на войне мог только офицер. Навыки и знания, которые он продемонстрировал вскоре, однозначно указывали, что офицер этот из спецназа. Намного позже, во время журналисткой командировки в давно оставленный советскими войсками Афган и подготовки документального фильма, удалось узнать из неофициальных источников, что Абдурахмоном был ни кто иной, как Виктор Васильевич Духовченко, 1954 года рождения, урожденец Запорожья. Именно он сыграл решающую роль в восстании пленных в Бадабере. Среди них было немало украинцев, и один из них Сергей Коршенко. Имя при Аллахе – Исламуддин. Мать до сих пор ждет его домой.
kmiminal TV

Podoprigora

Б.Подопригора. Нужны ли Вооруженным силам переводчики?

Нужны ли Вооруженным силам переводчики?
Вопросы в связи с несостоявшимся юбилеем Военного института иностранных языков
Об авторе: Борис Александрович Подопригора — выпускник Военного института иностранных языков, полковник запаса.
В феврале исполнилось бы 70 лет Военному институту иностранных языков – учебному заведению, долгое время не имевшему аналогов в мировой практике, о чьем существовании ныне напоминают лишь «останки» в виде переводческого факультета Военного университета. Впрочем, сослагательное «бы» располагает не только к юбилейному славословию вперемешку с ностальгическими воспоминаниями о годах учебы в ВИИЯ. Разговора заслуживает прежде всего будущее прикладного, читай – военного, лингвострановедения. При любом отношении к прозорливости руководства СССР накануне гитлеровской агрессии его не упрекнешь в недооценке гуманитарной составляющей ратного дела. Неужели сегодня снизилась ее актуальность?

НАГРАДЫ ЗА ВОЙНУ… И МИР

Правда об институте традиционно приправлялась слухами. Поэтому рассказ от первого лица требует обстоятельности. У истоков создания ВИИЯ стояли объяснимо скромные, сообразуясь со временем, наследники «золотопогонного» прошлого российского воинства – генералы Алексей Игнатьев (автор мемуаров «50 лет в строю») и менее известный Николай Биязи – оба военные дипломаты и ученые милостью Божьей.

Сами они в годы профессионального становления опирались на наследие целой плеяды блестящих военных интеллектуалов, таких как великий путешественник Николай Пржевальский (не знаем ли мы о его лошади больше, чем о нем самом?), один из родоначальников современной афганистики Андрей Снесарев, Михаил Бонч-Бруевич, считавшийся «полезным для России куратором» мирового масонства… Все – первые генералы русской военной разведки.

Не только геральдическое прошлое первооснователей на полвека обеспечило институту авторитет главного военно-страноведческого центра СССР и России. В лучшие времена здесь изучались около 40 иностранных языков – больше, чем в любом вузе страны, а порой и мира. С учетом географии военных конфликтов 70–80-х годов прошлого века по трем языкам – арабскому, персидскому и португальскому – равных выпускникам ВИИЯ, по крайней мере в прикладном смысле, не было.

Из 4500 выпускников ВИИЯ периода Великой Отечественной 2600 удостоены боевых орденов – один из самых высоких процентов «наградного охвата» среди всех военных профессий. На фотографиях, запечатлевших эпизоды Тегеранской, Ялтинской, Потсдамской конференций, не всегда заметны офицеры со скромными звездочками на погонах. Это – военные переводчики. Многие из них отмечены за неоднократное парламентерство во вражеские штабы всех уровней и рейды по тылам противника. И тогда, и в послевоенное время не всегда просто складывались судьбы этих людей, часто знавших больше, чем их начальники. И о начальниках – тоже. А знание, как известно, порой «множит печали»…

В послевоенные годы институт расформировывался, воссоздавался, неоднократно менял название. Но это – единственный военный вуз страны, награжденный боевым орденом в мирное, как считали соотечественники, время. В курсантскую для автора этих строк пору виияковцы-старшекурсники, стажировавшиеся на нескольких «неизвестных войнах», при встречах с одноклассниками опасались, что их рассказы об атакующих «фантомах» или засадах в африканских джунглях кажутся мальчишеской бравадой. Да и по-советски бескомпромиссный комендантский патруль нередко впадал в ступор: откуда на кителе не всегда бравого курсантика орденская планка с орденом Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги», не считая двух-трех диковинных ленточек с саблями и полумесяцами? У большинства тогдашних полковников боевых наград не было вообще.

БОЕВЫЕ ГУМАНИТАРИИ

Не будем идеализировать организацию учебного процесса ВИИЯ при любом отношении к военно-строевой составляющей оного. Но признаем его сильные стороны. В условиях идеологического абсолютизма мало в каких вузах преподаватели и курсанты могли обсуждать, из чего, например, состоит… приведение. Приходили к выводу, что из собственно приведения и простыни, которую нечего бояться. «Простыней» называли, скажем, замену иероглифа «китайское» на «некое» государство – в газетной ксерокопии учебного текста, позитивно характеризующего тогдашнюю маоистскую Поднебесную.

Спасибо вам, учившие думать преподаватели-энциклопедисты ВИИЯ периода его «застойно-боевого расцвета», – китаист Борис Мудров, Лев Поваренных, не только языком, но и манерами напоминающий британского лорда, иранист Анатолий Арсланбеков, пуштунолог Георгий Гирс. Кстати, последний – внук министра иностранных дел Российской империи, давшего имя пограничному размежеванию на Памире – «линия Гирса».

Сказав «а», добавим и «б»: не только планка профессионализма и романтический ореол, но и перспектива зарубежной работы после его окончания задавала репутацию вуза в «невыездной» стране. «Институт блата и связи имени Биязи» – несколько разухабистая, но не стопроцентно клеветническая уличная характеристика вуза. Тот же начальник патруля мог быть «выслан» из Москвы, прояви он повышенную принципиальность в отношении курсанта-виияковца. Да еще с извинениями самого коменданта перед потревоженными дедушкой-маршалом или папой – членом ЦК. Верно и то, что не все виияковцы унаследовали у своих знаменитых родителей только лучшие качества…

Так или иначе, не только малоизвестные три тысячи послевоенных орденоносцев из 30 тысяч выпускников подтвердили репутацию института как самого интеллигентного из военных и самого боевого из гуманитарных вузов страны. Дипломами ВИИЯ отмечен жизненный путь писателя Аркадия Стругацкого, журналиста Всеволода Овчинникова, композитора Андрея Эшпая, артиста Владимира Этуша, не говоря о многочисленных ученых, политиках, дипломатах.

Однако медные посольские вывески и голубые ооновские береты – лишь внешняя атрибутика «серьезных фирм», куда трудоустраивались далеко не все и не сразу. Известная среди виияковцев притча «об угасающих надеждах» – первый курс готовит кадры ООН, второй – военных атташе, третий – разведчиков, четвертый – переводчиков, пятый – командиров взводов – для кого подтверждалась жизнью, но для большинства все же нет. В прежние годы значительную часть выпускников судьба «распределяла» по двум направлениям. «Арабия» или «Оония», затем учебные центры или бюро переводов, через несколько лет – по новому кругу. Другие надолго застревали в пустынях и сопках, чтобы потом – кому по «выслуге лет», кому через Афган – вернуться на «большую землю», часто в Москву. Существеннее другое: принадлежность к альма-матер и сегодня теснее связывает многих ветеранов, чем совместная учеба в других вузах или общие гарнизоны.

ТЕПЕРЬ – ВОПРОСЫ

Их вызывает очевидная для большинства виияковцев недооценка перспектив «ВИИЯ-школы» как важной политической, научно-практической и образовательной составляющей военного строительства. Факультет не тождественен институту ни по штатной учебно-методологической базе, ни по потенциалу «захвата будущего». Гражданский переводчик не заменит военного. Специализация в переводческой, тем более – страноведческой сфере близка к медицинской: хирург не хуже и не лучше терапевта – он другой. И оба они нуждаются скорее в дополнительном «сужении» своей квалификации, чем в овладении «смежной специальностью».

Понятное сокращение потребности в «боевых» переводчиках не отменяет существа эпохи, именуемой информационной. Не информация ли – о чем-то и для кого-то – обретает ту же роль, что и военное присутствие раньше? Тем более что конфронтацию сменила не менее жесткая геополитическая конкуренция. Успех в ней предопределяет не число дивизий, а концептуально-волевое превосходство. А оно опирается прежде всего на интеллектуальный ресурс. Разве в наши дни снизилось мировое значение института военных филологов как полпредов страны за рубежом? Хватит ли для этого энергоэкспорта да пресловутого балета с цирком?

Со значением повторим: не только об экспертно-аналитических интересах страны идет речь. Хотя эта сфера, как никакая другая, требует преемственности и конкуренции в подготовке «дисциплинированных эрудитов». «Экспорт» военного образования (следовательно, влияния), неразрывно связанный с продажей оружия, как и предшествующий этому маркетинг, немыслимы без развития прежде всего военно-страноведческой школы – безотносительно ежегодной численности ее питомцев. Распространение этих же задач на региональное военное сотрудничество (обмен делегациями низового уровня, совместные учения и т.п.), помимо прочего, укрепляет безопасность страны. Если этому направлению придать политикозадающий, а не экспериментальный характер, гражданских специалистов явно не хватит. Не потому ли по модели советского ВИИЯ созданы аналогичные учебные заведения в Китае, Казахстане, Украине? Может, сэкономим на чем-то другом?

Интересы капитализации исторических достижений страны, утверждения общегосударственных и военных традиций ставят и локальный вопрос – о сохранении зарекомендовавших себя брендов. ВИИЯ – один из таких. Так не вернуть ли для начала переводческому факультету Военного университета почетное наименование с прежней аббревиатурой? Ведь кроме как на кабинетную проработку этого предложения, единодушно поддерживаемого виияковцами, никаких усилий, тем более расходов не потребуется. Получили же официальное юридическое и одновременно историческое наименования Московский технический университет – МВТУ имени Баумана и питерский Балтийский политехнический университет – Военмех имени Устинова. Приближающееся 9 Мая – скорее всего последняя памятная для «переводчиков Победы» дата – становится непридуманным поводом воздать им должное…