Джехангир Хабибулович Дорри отмечает 80-летие, интервью с мэтром в 2012 году.

Джехангир Хабибулович Дорри - востоковед-иранист доктор филологических наук, профессор, специалист по персидской литературе и языку, основной составитель двухтомного Персидско-русского словаря под авторством Рубинчика. Ему принадлежат труды по классической и современной персидской прозе и поэзии, а также замечательные переводы произведений многих современных иранских писателей.
21-го февраля нашему мэтру исполняется 80 лет. В Канун этого замечательного юбилея, который прославленный ветеран кафедры средне-восточных языков Военного университета встречает на боевом посту, мы решили поговорить с Джехангиром Хабибуловичем. Мы нашли нашего героя в прекрасной физической форме. Он готовился к очередной поездке на горно-лыжный курорт во Франции, чтобы покататься на горных лыжах.... Вот такой разговор у нас состоялся.
Уважаемый мэтр, расскажите, пожалуйста, где и когда вы появились на свет?
Я принадлежу к одному из древних иранских родов, проживавших в Исфагане. Когда-то этот город был столицей Ирана. Губернатором Исфагана был жестокий Зелле Солтан, который чинил расправы над людьми. Мой дед Лотфолла в поисках лучшей доли был вынужден уехать в конце 19 века в Туркменистан. Тогда границы были открыты и люди свободно могли перемещаться.
На рубеже веков в 1900 году в городе Ашхабаде в семье Лотфоллы появился на свет мальчик, которого назвали Хабибуллой. Это был мой отец. Родители определили его учиться русскую школу. Окончив ее, он поехал работать в Ташкент переводчиком в афганское консульство.
После установления дипотношений между Афганистаном и молодой советской республикой моего отца пригласили работать в посольство в Москве.
Таким образом, ваш отец наблюдал развитие советско-афганских отношений, находясь в гуще событий?
Да, моего отца пригласил на работу первый афганский посол в России. Он переводил для посла документы и переговоры с советским руководством. Стремясь к дальнейшему совершенствованию, мой отец в1922 году поступил на юридический факультет Московского государственного университета, на отделение международного права. Он начал заниматься переводом русской литературы на персидский язык. В дальнейшем выучил арабский, знал тюркские и европейские языки - французский и английский. Писал стихи на родном персидском, рисовал.
А как в дальнейшем сложилась его судьба, как дипломированного специалиста?
Окончив Московский Университет с дипломом юриста по международному праву, отец отправился в Ригу, где экстерном сдал экзамены в Рижском университете и стал обладателем второго диплома по международному праву, поскольку в то время диплом Московского Университета не признавался в международном сообществе. Будучи студентом, отец одновременно продолжал работать в афганском посольстве в должности переводчика.
Тогда он познакомился в русской девушкой Беловой Надеждой, которая и стала моей матерью. Она была коренной москвичкой, окончила гимназию и Институт ритмического воспитания. В те годы она вела уроки музыки в детских садах, прекрасно владея игрой на фортепьяно.
В 1928 году король Афганистана Аманулла-хан и его супруга Сорайи прибыли в Москву с официальным визитом. Этот приезд имел огромное значение: впервые после Октября 1917 года глава государства, первым признавшим в 1921 году независимость молодой Российской Советской республики, посетил Советский Союз. Мой отец сопровождал его в этой поездке и обеспечивал перевод всех его встреч с руководством СССР.
Как сложилась дальнейшая судьба Вашего отца и семьи?
В 1932 году мой отец получил должность драгомана (переводчика) в иранском посольстве в Москве. Через три года ему предложили либо перейти на службу в иранское консульство в Баку, либо уехать в Иран. Отец выбрал Иран. К этому времени у него в семье было двое детей. Я родился 21 февраля 1932 года, мой брат Манучер - в 1933-м. С нами жила еще бабушка - мать моей матери. Надежде Александровне - моей матери очень нелегко далось решение - уехать всей семьей в незнакомую для нее страну, покинуть друзей и родственников. И все же она решилась - в 1935 году мы всей семьей сменили Москву на Мешхед. В этот же город незадолго до этого перебрались из Ашхабада другая моя бабушка - мать моего отца, его сестра Сорайа и брат Атаолла.
Вам довелось встретить начало второй мировой войны в Иране. Вы видели советские войска, вошедшие в Иран в 1941 году?
25 августа 1941 года Иран был оккупирован советскими и английскими войсками. Реза-шах, правивший в Иране, искренне симпатизировал Гитлеру. Он предоставил полную свободу деятельности для германской разведки и категорически возражал против того, чтобы через территорию Ирана в Советский Союз шли транспорты с оружием и другими стратегически важными грузами, поставляемыми из США и Великобритании по ленд-лизу. Реза-шах издал приказ об оказании сопротивления советским войскам. Но поскольку ни о каком серьёзном отпоре со стороны плохо обученной иранской армии не могло и быть речи, всё «сопротивление» закончилось через три дня: солдаты и офицеры беспорядочно покидали свои позиции, бросая оружие, технику и обмундирование. Брошенное оружие подбирали с полей местные крестьяне. Иранская армия капитулировала. Реза-шах был низложен и отрекся от престола. Советские войска дислоцировались в нескольких иранских областях - в иранском Азербайджане, в Гиляне, в Мазандаране и в Хорасане. Одновременно с этим Англия, приступившая к военной операции, разместила свои двенадцать индийских дивизий в южных областях страны. В Советский Союз через Иран стала доставляться военно-техническая и гуманитарная союзническая помощь - в соответствии с соглашением по ленд-лизу. Нам довелось видеть, как почти круглосуточно на север тянулись непрерывные потоки грузовиков с продовольствием и оружием.
А где вы жили в Иране во время войны?
Наша семья остановилась в Мешхеде у родственников отца. Родные отца приняли нас по-восточному радушно. Тем не менее, отец был вынужден снять отдельное жилье для нас и искать сколько-нибудь достойную работу, чтобы обеспечить семью. Моей матери тоже пришлось искать работу. Некоторое время она преподавала музыку в частном детском саду, которым заведовала сестра отца Сорайя.
Самой большой заслугой моей матери во время нашей жизни в Мешхеде стала организация городского детского сада - совершенно нового для Ирана заведения. Тогда решено было организовать в Мешхеде показательный детский сад, должность директора в котором предназначалась для нее. Были созданы две группы для этого детского сада - старшая и младшая. Я, мой брат Манучер и мой двоюродный брат Парвиз тоже были воспитанниками в этом саду, а позднее и учениками там же.
Какие наиболее яркие воспоминания у вас сохранились со тех годах?
В 1943 году во время визита только что пришедшего к власти молодого шаха Мохаммада Реза Пехлеви (правившего с 1941 по 1979 годы) в Мешхеде было организовано выступление питомцев детского сада, который очень понравился шаху, и он тогда пожаловал матери тысячу туманов. На этом празднике я удостоился чести прочитать Его Величеству басню Лафонтена «Ворона и лисица» на французском языке, и шах похвалил меня, благосклонно отнесясь к моему произношению.
Во время этого визита шаха произошел занятный случай, когда моя мать оказалась его партнершей в игре в теннис. Английский консул и его супруга пригласили шаха на парную встречу в теннис. Но в Мешхеде не нашлось иранской теннисистки для игры с англичанами, и поэтому губернатор предложил моей матери, довольно прилично игравшей в теннис, быть партнершей шаха. Дело в том, что в Мешхеде был маленький теннисный клуб, и моя мать была одна из немногих, регулярно принимавших участие в играх. Вместе с шахом они в «упорной борьбе» победили английскую пару. Мама рассказывала мне позднее, что в финале, когда последний мяч зависел от ее подачи, она так сильно волновалась, что встречу ей с шахом удалось выиграть только, как ей казалось, благодаря дипломатичности англичан, не пожелавших огорчить монарха.
Чего смог достичь отец в Иране?
В 1944 году в Иране проводились очередные выборы в Меджлис четырнадцатого созыва. Поскольку в стране находились войска союзников - советские на севере, английские и американские - на юге, политические структуры северных и южных провинций страны находили поддержку со стороны правящих кругов соответствующих стран-союзников. Жители трех северных городов провинции Хорасан - Даргяза, Кeлата и Серахса - избрали своим представителем в парламент моего отца, завоевавшего к этому времени авторитет благодаря своей общественной деятельности. Отец уехал в Тегеран.
В 1945 году мы всей семьей переехали в Тегеран, где начался новый этап нашей жизни. Положение депутата меджлиса требовало соответствующего статуса и в быту - необходимо было снять престижную квартиру, поскольку своего дома у нас не было. Отец арендовал и обустроил квартиру из семи комнат в центре города. На ее оплату уходила половина его оклада. Одновременно с исполнением депутатских обязанностей, отец занимал должность вице-председателя Общества дружбы и культурных связей Ирана с Советским Союзом, переводил на персидский язык русскую классику. Мать стала преподавать русский язык на курсах, открывшихся при этом Обществе. Я к тому времени закончил в Мешхеде седьмой класс иранской средней школы и в Тегеране поступил в восьмой класс зороастрийской школы «Фирузбахрам». Это была одна из лучших столичных гимназий.
Продолжалась ли у вашей семьи связь с Россией после войны?
В 1946 году произошло событие, еще раз коренным образом изменившее жизнь нашей семьи. Премьер-министр Ирана, известный политический деятель Кавам эс-Салтанэ, предложил отцу отправиться с ним в Москву на переговоры со Сталиным относительно вывода советских войск из Ирана. По договору, подписанному тремя союзническими державами с Ираном, иностранные армии должны были оставить территорию страны до 2-го марта 1946 года, т.е. не позднее чем через шесть месяцев после окончания войны. Войска двух Западных стран были выведены в положенный срок. Однако Красная Армия все еще находилась в Иране.
В Москве после первой короткой ознакомительной протокольной встречи с Молотовым, уже на следующий день - 21 февраля - Сталин принял Кавам эс-Салтанэ. Кавам поднял вопрос о необходимости вывода советских войск из Ирана до 2-ого марта, т.е. того дня, когда Советский Союз, следуя международным обязательствам, должен был это сделать. Сталин обосновал пребывание советских войск в Иране договором 1921 года. Кавам ответил, что договор имеет совершенно другой смысл. Сталин при вводе войск в Иран ссылался на шестой пункт договора 1921 года, но в этом пункте речь идет об угрозе со стороны третьей державы, а не Ирана. Его страна не угрожает и не может угрожать Советскому Союзу. Кавам предложил вывести войска, а «если возникнет какая-либо угроза для Советского Союза», то советские войска могут быть введены в Иран вторично. Советское руководство всячески сопротивлялось этому. Иранская делегация была задержана в СССР до 7 марта 1946 г. Вернувшись в Тегеран, Кавам выступил в в иранском парламенте. Тем временем в Тегеране появился новый посол СССР И.Садчиков. 18-ого марта он встретился с Кавамом и довел до его сведения решение советского правительства о полном выводе своих войск из Ирана. Советские войска были выведены из Иранского Азербайджана в мае 1946 года полностью.
Когда вы вновь попали в Москву?
Мой отец, бывший в составе миссии Кавама эс-Салтанэ в Москве (кроме него русским языком среди делегатов владел только Хамид Сайях, который в последствии стал послом в Советском Союзе), попросил премьер- министра предоставить ему работу в Москве, куда так же стремилась вернуться моя мать. Летом 1946 года отец получил назначение на должность советника посольства, и наша семья покинула Иран. С этого времени моя жизнь в Иране закончилась. В Москве мы поселились в помещении посольства Ирана на Покровском бульваре. Наша семья была хорошо обеспечена, пока жив был отец. В послевоенной Москве, где большинство людей нуждалось в жилье, полноценной пище, добротной одежде, немногие могли жить в таком достатке, каким располагал иностранный дипломат. У нас была прислуга, мы имели возможность выписывать продукты из Швеции и Финляндии, жили в комфортабельной квартире, часто бывали в театрах и на концертах. Каждую декаду заказывали билеты в театры. За три года жизни в посольстве мы посмотрели все самые интересные спектакли Москвы. Летом мы жили на подмосковной даче в Болшево. Практически мы не сталкивались с теми трудностями, которые приходилось ежечасно испытывать советским людям.
Как давалось вам изучение русского языка, где вы учились?
В 1946 году, когда мы прие¬хали в Москву, я поступил в 8-й класс средней школы. До этого русским языком мы с братом занимались только с ма¬мой. А все окружение - общество, школа, городская среда были иранскими. Поэтому нельзя ска¬зать, что русским я владел свобод¬но. Чтобы выразить какую-либо мысль, я нередко формулировал ее по-персидски, а затем перево¬дил на русский язык. В первом же диктанте на уроке в школе я умуд¬рился сделать сорок ошибок - таков был уровень моих знаний русской грамматики. Математика, физи¬ка, химия преподавались в иран¬ской школе не самым лучшим об¬разом, в результате, по этим предметам я очень сильно отста¬вал от своих сверстников из со¬ветской школы. В 8-м классе на уроках литера¬туры изучали "Слово о полку Игореве" - литературный памят¬ник XII века, который не прост для восприятия для такого школьника как я, до этого все годы изучавшего в иранской школе персид¬скую литературу, персидский и арабский языки. Все, связанное со старославянской культурой, было непонятно мне. Но для себя я твердо решил, что с трудностями справлюсь, несмотря на то, что мои знания по всем предметам, кроме французского языка, бы¬ли на уровне 4-го класса. Пришлось родите¬лям договориться с частными учи¬телями для меня, с которыми я занимался ежедневно. Мой учебный день начинался буквально с рассвета, до начала занятий в школе, и продолжался до позднего вечера. К концу года я уже смог подняться до уровня знаний своих одноклассников и успешно перешел в следующий класс. Среднюю школу я закон¬чил с отличными и хорошими оценками в аттестате.
Вы по-прежнему были иранским подданым в то время?
В 1948 году умер мой отец. Он еще в Иране болел, страдая от по¬чечной недостаточности и гипер¬тонии. В Москве болезнь прогрес¬сировала. После смерти отца мы, как иранские подданные, должны были немедленно вернуться в Иран. Но мать, надеясь всё-таки остаться в Москве, попросила посла дать возмож¬ность мне закончить школу в Москве. Посол, хорошо относившийся к нашей семье, со¬гласился с ее просьбой, предоста¬вив даже ей временную работу в по¬сольстве. Теперь мы жили в совер¬шенно иных условиях: к матери уже относились не как к жене со¬ветника посла, а как к рядовой служа¬щей посольства. Нас пересели¬ли в более скромную квартиру. По прошествии нескольких ме¬сяцев после смерти отца стало очевидно, что семье надо прини¬мать решение относительно сво¬его статуса: или возвращаться в Иран, или попытаться остаться в Советском Союзе. В Иране у нас уже не было никого из родных и близких, без отца жизнь в этой стране каза¬лась неприемлемой. Мать решила, что мы должны жить в Советском Союзе.
А где вы получили дальнейшее образование?
Летом 1950 года я решился по¬ступать в Московский государственный универси¬тет на Иранское отделение филологического факультета. В августе я благополучно сдал эк¬замены, набрав 24 балла из 25. Однако в списке принятых в уни¬верситет меня не оказалось..... Мне объяснили, что для меня на факультете места нет. Я на свой страх и риск начал ходить на занятия, где было свободное посещение. Пока продолжались занятия в университете, я как-то не очень ощущал необычность своего по¬ложения. На кафедре иранской филологии ко мне относились хо¬рошо и не возражали против мое¬го присутствия на занятиях. Заве¬дующий кафедрой профессор Б.В.Миллер даже написал ректо¬ру докладную записку с обоснова¬нием того, что кафедра весьма за¬интересована в зачислении меня в университет. Это не по¬действовало. Все это время мы с мамой непрерывно пи¬сали письма "товарищам" Стали¬ну, Вышинскому, Молотову и Швернику. В них мы сообщали, что мой отец был другом Совет¬ского Союза, что мы доброволь¬но решили остаться в СССР и что «мы хотим здесь жить, работать и учиться». Прошло полгода, началась эк¬заменационная сессия. По моей просьбе на кафедре иранской фи¬лологии согласились "условно" принять у меня экзамены и зачеты по основным предметам. Но на других кафедрах в виду моего "нелегального статуса" это оказа¬лось невозможным.
Во время следующего семест¬ра я продолжал посещать заня¬тия, а также писать безответные письма "руководителям партии и правительства Советского Со¬юза". В конце учебного года меня вызвал проректор университета Сидоров и сообщил, что "реше¬но" предоставить мне возмож¬ность сдать все экзамены и заче¬ты экстерном. Мне дали понять, что если я сдам все предметы на "отлично", меня, возможно, при¬мут в университет. Я начал готовиться. Сдал предметы на «отлично». Только лишь преподаватель¬ница персидского языка И.К.Ов¬чинникова оценила мои знания на "хорошо": Темой ее диссертации, треть которой составляли персид¬ские тексты (из-за трудности пе¬чатания персидской графики я вписывал эти тексты "от руки" во все экземпляры ее научной рабо¬ты), был послелог "ра", все функ¬ции которого я не смог перечис¬лить, тем самым не подтвердив отличное знание своего родного языка. Но, несмотря на это меня зачислили на второй курс университета на отделение русского языка. Я был этому рад, т.к. обучаться на персидском отделении мне было бы скучно. Учили нас и военному делу. На втором и последующих курсах мне пришлось пройти все премудрости еще и военной нау¬ки. Мы играли в войну на схеме с немецкими названиями городов и сел, "наступая" и "обороняясь". Два раза летом мы ездили в военные лагеря, где сержанты заставляли нас ползать по грязи, бегать в тя¬желенных сапогах со скаткой и в противогазе, не давая при тридца¬тиградусной жаре окунуться в ближайшем пруду. Нас кормили ка¬кой-то подозрительной рыбой, которая называлась "хамса". Ко¬роче говоря, выбивали из нас, как они выражались, "интелли¬гентщину". Если кто-то не под¬чинялся командиру, его наказы¬вали внеочередным нарядом на кухню или сажали в карцер и уж, конечно, доносили об этом в уни¬верситет. После четвертого курса всем нам присвоили звания лейтенан¬тов, и это освобождало нас от не¬обходимости проходить службу в армии. Правда, через каждые три-четыре года нас призывали на две-три недели на переподго¬товку с присвоением очередных званий.
Как началась Ваша трудовая деятельность?
На пятом курсе студентов ожидало распределение на ра¬боту. В те годы выпускники гуманитарных факультетов, как правило, должны бы¬ли в обязательном порядке три года отработать на периферии. Выпускников фи¬лологического факультета обычно на¬правляли преподавать русский язык и литературу в отдаленные от столицы города и селения.
Академик Павловский предложил мне ва¬кантное место в Отделе персид¬ских рукописей Института языка и литературы Академии Наук Таджикской ССР в Сталинабаде (ныне - Душанбе). Это предложение показалось мне очень интересным: работа с рукописями из страны, с кото¬рой у меня была связана часть моей жизни, да ещё и в академическом институте – об этом можно только было мечтать. Так по рекомендации Е.Н.Павлов¬ского я направился на работу в Акаде¬мии наук Таджикистана. Надо отметить, что в те годы в Душанбе работали лучшие иранисты страны. Там начинали свою на¬учную деятельность такие став¬шие впоследствии известными иранисты, как литературоведы Михаил Занд, Александр Эдельман, лингвисты Владимир Лив¬шиц, Иосиф Оранский, Джой Эдельман, нумизмат Елена Дави¬дович и другие. Там работали бу¬дущие академики Академии наук Таджикистана Борис Литвинский, Абдулгани Мирзоев, Мухамеджан Шукуров, Раджаб Амонов.
Поскольку в Московском уни¬верситете я закончил отделение русского языка, теперь мне при¬ходилось много заниматься, что¬бы восполнить знания в ирани¬стике. За три года я приобрел но¬вые для меня профессиональные навыки: по палеографическим данным, научился распознавать даты написания рукописи, опре¬делять качество и возраст бумаги, харак¬тер почерка, научился по первым строкам рукописи узнавать их ав¬торскую принадлежность.
Мне выпала редкая удача: я обнару¬жил один из древнейших и пол¬нейших куллийатов (собрание сочинений) мало известного поэта ХШ—Х1У веков Низари Кахистани. И я стал изучать его тексты, намереваясь на эту тему напи¬сать диссертацию. Когда приезжали в Душанбе высокопоставленные иранские или афганские делегации, меня часто приглашали работать с ни¬ми в качестве переводчика. Однажды прибыла делегация из Афганистана. Предстояли пе¬реговоры с первым секретарем ЦК Компартии Таджикистана Ульджабаевым. Я очень волно¬вался: смогу ли на должном уров¬не переводить речи двух государ¬ственных руководителей.
В институте меня выбрали се¬кретарем комсомольской орга¬низации, и на собраниях молоде¬жи я выступал с "разоблачением" культа личности. На гребне борьбы со сталинизмом я всту¬пил в 1958 году в члены коммунистической пар¬тии. Других партий тогда в нашей стране не было.
Как в дальнейшем вы утвердились, как иранист?
В 1958 году я стал сотрудником От¬дела Ирана в Институте востоко¬ведения Академии Наук СССР, в котором работали вместе все ученые-ира¬нисты - историки, экономисты и филологи. Историки С.М.Алиев, Н.А.Кузнецова, А.И.Фалина, Л.М.Кулагина, М.Н.Иванова, экономисты В.Глуходед, В.В.Трубецкой, Ш.Бади, литературоведы Д.С.Комиссаров, В.Б.Кляшторина, А.М.Шойтов и я, лингвист Ю.А.Рубинчик. Возглавлял отдел известный ис¬торик профессор Б.Н.Заходер.
Как складывалась Ваша бытовая жизнь?
Вернувшись в Москву, я столкнулся с не¬предвиденными трудностями c устройством жилья и пропис¬кой. По законам того времени, если чело¬век покидал Москву более чем на полгода, он автоматически терял право на прописку, то есть на жи¬лье в Москве. После долгих мучительных ме¬сяцев нервотрепки и скитаний; после того, как моей матери удалось получить протекцию для меня через одного из её прежних знакомых по Тегерану; после ходатайства обо мне Института востоковедения; было сломлено сопротивле¬ние милиции, и я, наконец, полу¬чил прописку и право жить в своей комнате в коммунальной квартире в Москве, с мамой и братом. День, когда я снова получил эту злополучную прописку, показал¬ся мне еще одним из счастливей¬ших в моей жизни. Только теперь я снова почувствовал себя не из¬гоем в обществе, а мать с братом перестали вздрагивать от каждо¬го звонка в дверь и бояться ночных визитов стражей порядка.
После решения проблем своего «статуса» в Москве Вам наконец удалось заняться наукой?
В институте я стал работать над темой "Персидская сатириче¬ская поэзия (40-50-е годы XX ве¬ка)" и в 1962 году защитил канди¬датскую диссертацию. По прави¬лам ВАК (Высшей аттестацион¬ной комиссии), утверждавшей ученые степени, соискатель не имел права защищать свою рабо¬ту на ученом совете института, в котором он работал. Поэтому я защитил диссертацию на филоло¬гическом факультете МГУ. Офи¬циальными оппонентами выступа¬ли профессор И.С.Брагинский и кандидат филологических наук З.Г.Османова.
Какой была Ваша первая книга?
Я стал заниматься современ¬ной персидской поэзией. Вместе с В.Б. Кляшториной мы отобра¬ли понравившиеся нам стихи сов¬ременных иранских поэтов, пере¬вели их, составили предисловие к сборнику, договорились с неко¬торыми поэтами относительно перевода этих стихов и в 1961 го¬ду издали хорошо оформленную книжку под названием "Совре¬менная персидская лирика". Это была первая книга, в которой я был составителем и переводчиком. В последующие годы мне удалось опубликовать еще два де¬сятка сборников переводов, куда были включены произведения известных иранских пи¬сателей: Мохаммада Али Джамаль-заде, Садека Хедаята, Садека Чубака, Хосроу Шахани, Голамхосейна Саэди, Ахмада Махмуда, Феридуна Тонкабони, Хушанга Гольшири и других. С большин¬ством из них мне довелось позднее встре¬чаться в Москве, США, Герма¬нии и Иране. В 1979 году меня приняли в Союз писателей СССР (секция переводчиков).
Когда вы создали собственную семью?
Это произошло в январе 1961 года. Я женился. Моя жена Татьяна Шаумян рабо¬тала вместе со мной в Институте востоковедения. Дед моей жены Степан Шаумян возглав¬лял в свое время Бакинскую ком¬муну и был одним из двадцати ше¬сти Бакинских комиссаров, рас¬стрелянных англичанами в 1918 году. Мы с ней стали жить вместе с её родителями. В нояб¬ре у нас родилась дочка Марьям (Маша). Это была моя вторая дочь, первой была Аня, но с её мамой мы не были женаты.
В каком качестве Вам еще довелось поработать?
Лектором. В середине 60-х годов я работал в лекторской группе нашего института. По поручению общества «Знание». Я выступал с лекциями на международные темы: «Наши южные соседи – Турция, Иран, Афганистан», «Национально-освободительная борьба на современном этапе», «Иран сегодня». Последняя тема всегда сопровождалась демонстрацией слайдов. Общество «Знание» организовывало лекции на разных предприятиях в Москве и в Московской области и два - три раза в году в различных республиках Советского Союза. За двадцать пять лет лекторской работы мне довелось побывать в самых отдаленных местах нашей страны - на Сахалине, на Чукотке, на Памире.
Летом многие лекторы, в том числе и я, выезжали бригадами в военные округа, на пограничные заставы. Это были очень интересные поездки, так как они позволяли встречаться и беседовать в неформальной обстановке и с рядовыми солдатами и офицерами, и с боевыми генералами, воевавшими в Афганистане. У меня была одна очень интересная поездка в Туркмению, на границу с иранским городом Баджгиран. Ответственный за проведение лекции майор предложил мне подняться на смотровую вышку и посмотреть на Иран. В те годы я даже мечтать не мог когда-нибудь своими глазами снова увидеть эту страну. Поэтому с большим удовольствием поднялся на вышку, тем более что это была та самая граница, которую я пересекал в детстве, уезжая в Иран.
А переводческой работой Вы занимались в то время?
По распоряжению директора института мне часто приходилось работать в качестве переводчика с иностранными, в основном иран¬скими делегациями, разъезжать с ними по разным городам и респуб¬ликам. В их составе были извест¬ные государственные и политиче¬ские деятели, работники науки и культуры, писатели и поэты.
Что Вам запомнилось из переводческой работы? Какие интересные события случались?
Запомнилась мне поездка с весьма представи¬тельной делегацией иранских жен¬щин в Душанбе. Там нас принима¬ла секретарь ЦК КПСС Таджики¬стана Зарипова. На одном из бан¬кетов в колхозе она подняла бокал и произнесла примерно следую¬щую речь: "Дорогие иранские женщины! Мы все прекрасно зна¬ем, какими забитыми, темными и малограмотными являются иран¬ские женщины. Их постоянно уг¬нетают мужья, им не доступно вы¬сшее образование, они лишены права работать в государственных учреждениях и на предприятиях. Всюду перед ними закрыты все двери, и поэтому они вынуждены постоянно сидеть дома, общаясь лишь с детьми. С другой стороны, возьмите нас, советских женщин! Вот, к примеру, возьмите меня! Я - женщина с высшим образовани¬ем! Я - депутат Верховного Сове¬та! Я - секретарь ЦК КПСС Тад¬жикистана! Поэтому я предлагаю тост за иранских женщин, чтобы они стали такими же образован¬ными и такими же полноправны¬ми людьми, как мы - советские женщины!"
После такого необычного тос¬та иранские женщины были в шоке. Они недоуменно перегляну¬лись. Наконец, руководитель де¬легации поднялась и сказала: "Я не хотела выступать, но посколь¬ку подобные слова мы слышим не в первый раз, то хотелось бы от¬ветить. Дело в том, что мы не та¬кие уж забитые, необразованные и несчастные женщины. Вот, к примеру, возьмите нашу делега¬цию. Я - юрист, профессор Теге¬ранского университета, доктор наук, моя коллега - поэтесса Лоубат Шейбани (Диба) - известная в Ира¬не и за рубежом поэтесса, кото¬рая опубликовала несколько сборников стихов, она закончила Сорбонну. Другая моя коллега - известная оперная певица, учив¬шаяся в оперном театре Ля Ска¬ла". Так она представила всех членов делегации. Воцарилась гробовая тишина…
Кроме работы с иностранными делегациями Вы продолжали работать и за письменным столом. Над какими трудами работали Вы работали в 60-е годы?
В 1961 году Институт востоко¬ведения начал крайне важную для науки работу по изданию серии больших восточно-русских слова¬рей. С этой целью в Отделе язы¬ков образовались коллективы ученых для составления японско¬го, корейского, тибетского, ту¬рецкого и персидского словарей. По распоряжению директора ин¬ститута Б.Г.Гафурова меня пере¬вели в Отдел языков. Под руко¬водством ответственного редак¬тора словаря Ю.А.Рубинчика я участвовал в подготовке вспомо¬гательной картотеки и росписи литературы. Кроме меня и самого Ю.А.Рубинчика за дело взялись также сотрудники института - К.Н.Еремина, Л.Н.Кисе¬лева и Г.И. Козлов. Первые два года оказались са¬мыми сложными и мучительными при подготовке словника. Никто из нас еще не имел лексикографи¬ческого опыта. Большинство пер¬сидских толковых словарей дале¬ко неполно передают значения слов и практически не отражают норм словоупотребления. При пе¬редаче значений слов составители их руководствовались вопросами этимологии. В имевшихся у нас словарях были слабо представле¬ны разговорная лексика и фра¬зеология. В то же время в них со¬держалось большое количество малоупотребительных или непо¬нятных слов. Почти через три года уже на составительском этапе по прика¬зу директора к нам подключились ещё несколько сотрудников - Г.Ю.Алиев, А.Е.Бертельс, Г.А.Галимова, М.Н.Османов и С.С. Сарычев. Наличие большого чис¬ла составителей способствовало, с одной стороны, более быстрому завершению всей работы, а с дру¬гой, создавало дополнительные трудности из-за необходимости соблюдать единообразие в подаче и распределении материала. Большую помощь ответственно¬му редактору Ю.А. Рубинчику и составителям оказали тогда иран¬ские консультанты А.Амирхизи, Г.Гаэмпанах, А.Нушин и А.Табатабаи. Составительская работа над словарем была завершена в 1965 году, но потребовалось еще мно¬го времени для его редактирова¬ния, поэтому он увидел свет лишь в 1970 году. Издание Персидско-русского словаря было уникально и полу¬чило массу прекрасных отзывов. Словарь четырежды переиздавался, им продолжают пользоваться уже свыше сорока лет. Основные его составители - Д.Х.Дорри, Л.Н.Киселева, М.Н.Османов и ответственный редак¬тор Ю.А.Рубинчик были дважды пред¬ставлены Институтом востокове¬дения АН СССР на соискание Го¬сударственной премии СССР. К сожалению, в Комитете по Госу¬дарственным премиям никто не смог должным образом предста¬вить нашу работу, поэтому пре¬мию нам так и не дали. И во¬обще, проработав над своим де¬тищем почти десять лет, мы не получили не только никаких го¬нораров, но даже институтской премии.
А как в Иране оценили выход такого словаря в свет?
Судя по всему хорошо. Словарь без нашего разрешения четырежды издавался в Иране. Составители (к сожалению, из девяти человек в живых теперь остались только двое - М.Н.Османов и я) были шокированы этим фактом. Помимо того, что с нами не заключили никакого договора об издании, иранский издатель посчитал возможным в первых двух переизданиях изъять титульный лист с фамилиями авторов, а составителем, а не редактором словаря, самовольно был назван Ю.А.Рубинчик.
Какой резонанс в мире имел выход словаря? Вероятно иранисты других стран оценили его?
Когда я бывал за грани¬цей, в США или Германии, меня не раз спрашивали ученые-иранисты или студенты: "Вы, как один из основных составителей большого Персидско-русского словаря, должно быть, стали миллионером?" Во всем мире именно так оценивается работа по составлению словарей. Приходилось отвечать: "А как же иначе? Все составители нашего словаря стали миллионерами".
А как дело обстояло с Вашим любимым занятием литературой?
После окончания работы над словарем мне удалось, наконец, снова заняться литературой, и я перешел в образовавшийся еще в 1961 году Отдел литературы, ко¬торым сначала заведовал И.С.Брагинский, а потом - Е.П.Челышев. Мне снова предстояло изме¬нить направление научных иссле¬дований. Тем не менее, я не слиш¬ком далеко оторвался от своей любимой темы и продолжил изучение персидской сатиры и юмо¬ра, только на этот раз не в поэзии, а в прозе. Над этой те¬мой я работал несколько лет, и в 1977 году опубликовал книгу объемом в 16 авторских листов под названи¬ем "Персидская сатирическая проза (Традиция и новаторство)". В монографии, опираясь на материалы фольклора, класси¬ческой персидской литературы и творчества крупнейших совре¬менных писателей я рассматри¬вал формы и пути развития персидской прозы.
Какие еще книги были написаны Вами в тот период?
Я в течение двадцати лет вел переписку с иранским писателем Джамаль-заде. У меня скопилось около двухсот писем. За годы нашей переписки мне удалось перевести и издать в Мо¬скве четыре сборника рассказов Джамаль-заде: "Всякая всячина" (М., Худ. лит., 1967, тираж – 50 тысяч); «Трое под одной крышей» (М., Худ. лит., 1976, тираж – 100 тысяч); «Чудеса в решете» (М., Худ. лит., 1989, тираж – 100 тысяч); «Персидские юмористические и сатирические рассказы» (М., Правда, 1988, тираж - 400 тысяч экземпляров); а также в соавторстве с сотрудни¬цей Библиотеки иностранной ли¬тературы Н.М.Сафаровой выпус¬тить в 1972 году библиографию его произведений. Несколько но¬велл писателя в переводах других иранистов увидели свет в различ¬ных сборниках современной пер¬сидской прозы.
В 1983 году в издательстве «Восточная литература» в серии "Писатели и ученые Востока" была опубликована моя книга "Мохаммад Али Джамаль-заде", в которой кроме описания жизни и творчест¬ва писателя содержатся, с его раз¬решения, выдержки из его писем ко мне, а также переводы некоторых рассказов писателя.
Помимо современной персидской прозы я занимался изучением персидских дастанов (народных романов). Вместе с профессором А.М.Шойтовым я подготовил перевод и предисловие к одному из самых популярных иранских дастанов, которым зачитывался еще в детстве, - «Амир Арслан». Я написал также несколько статей и выступал с докладами об этом и о других дастанах на научных конференциях в Москве и Душанбе.
А переводом иранской поэзии Вы занимались?
В это время я продолжал заниматься и переводами иранских писателей на русский язык. Многое было издано мною и в соавторстве - 15 сборников произведений персидских поэтов и прозаиков. Среди них - выдающиеся писатели Мохаммад Али Джамаль-заде, Садек Хедаят, Садек Чубак, Мохаммад Али Афраште, Хосроу Шахани, Феридун Тонкабори, Ахмад Махмуд, Голамхосейн Саэди, Хушанг Гольшири. Некоторые мои переводы публиковались в журналах «Новый мир», «Иностранная литература», «Азия и Африка сегодня», «Наука и религия», «Памир», «Литературное обозрение», «Звезда Востока» и других.
Довелось ли Вам побывать в третьей персоязычной стране-Афганистане?
В 1984 году мне довелось в составе деле¬гации Союза писателей СССР на две недели съездить в Афганистан. Нас было трое - два секретаря Союза писателей - В.Д. Поволяев и К.Н. Сели¬хов и я. Мои коллеги по Союзу писателей готовили книгу об Аф¬ганистане, я был переводчиком в этой поездке. Эта поездка была организована, (по-видимому, - я могу только предполагать это), чтобы информировать наших сограждан о том, что происходило в стране, где «ограниченный контингент советских войск» воевал с «душманами». Мы ежедневно, по нескольку раз в день, брали интервью и просто беседовали с самыми разными людьми. Это были представители афганской интеллигенции - писатели, ученые, врачи, учителя и также - рабочие, сотрудники афганской Госбезопасности, военные. Нам устроили даже посещение знаменитой тюрьмы Пули-Хумри, где мы беседовали с приговоренными к расстрелу иранскими, пакистанскими и афганскими «душманами».
На каком уровне принимали Вашу делегацию? Какова была ее задача?
Статус нашей «делегации», если можно так её определить, был таков, что даже афганский Президент Бабрак Кармаль принимал нас в своём дворце. На меня он произвел впечатление умного и делового человека, прекрасно понимающего свою роль в драматической истории своей страны. Мы встречались также и с будущим президентом Афганистана Наджибуллой, тогда еще занимавшим пост министра Госбезопасности. Наджибулла как и Бабрак Кармаль отлично владел русским языком, хотя с нами разговаривал на языке дари. Он часто цитировал классиков марксизма и ленинизма, демонстрируя свою лояльность к Советскому Союзу. Он показался мне волевым, целеустремленным прагматиком, именно таким, каким необходимо быть государственному деятелю его ранга. Но с нами он был мягок, доброжелателен и скромен. Трагический конец его жизни - он был зверски казнен восставшими Талибами - потряс людей во всем мире. Возможно, эту трагедию можно было избежать, если бы его армия вовремя получила от своих союзников материальную поддержку в виде всего лишь горючего для танков. Мои же коллеги по Союзу писателей, вернувшись в Москву, написали книгу об Афганистане, взяв в качестве третьего соавтора, заместителя председателя Союза писателей СССР Ю.Н.Верченко. В книге, естественно, нашел отражение официальный взгляд партийных руководителей того времени на события, связанные с вводом «ограниченного контингента советских войск» в Афганистан.
А когда настало время передавать свой опыт и знания другим? Когда Вы начали преподавать персидский язык?
В 1967 году наряду с научной работой я стал преподавать пер¬сидский язык и литературу в Во¬енном институте иностранных языков (в настоящее время он на¬зывается Военным университе¬том). С тех пор - с перерывом в семь лет (с 1987 по 1994 год) я продолжаю передавать свои зна¬ния по персидскому языку и литературе слуша¬телям этого вуза. Многие мои бывшие ученики-курсанты ныне стали кандидатами наук, доцента¬ми, а некоторые - докторами и профессорами. Мои студенты участвовали в боевых действиях в Афганистане. В свое время я узнал об этом случайным образом: 25-го декабря 1979 года я при¬шел в институт принимать у студентов зачеты, но было объявлено, что все экзамены отмене¬ны, а студентам приказано срочно вылететь в Афганистан. Через три дня по радио и телевидению было объявлено о том, что "ограниченный контин¬гент советских войск" вошел в Демократическую Республику Афганистан. Длительные годы кровопролитной войны оберну¬лись трагическими последствиями. Некоторые из учеников Военного университета вернулись из Аф¬ганистана калеками и надломлен¬ными людьми.
Мне известно, что Ваш сын также закончил Военный университет, где Вы преподавали. Как сложилась его карьера?
В 1996 году в этот Университет на кафедру Средневосточных языков переводческого факультета поступил мой сын от второго брака Тимур. После окончания в 2001 году университета, он в звании лейтенанта в течение двух лет преподавал там же персидский язык на младших курсах, а затем, уволившись из армии, нашел другую работу, где смог применить свои знания также и английского языка.
Общеизвестно, что в последние годы потребность в подготовке военных переводчиков (по решению Министерства обороны) снизилась, а стало быть нагрузка на преподавателей уменьшилась. Чем помимо преподавания в ВУ Вы занимались еще в последние годы?
В 1998 году я перешел на постоянную работу в Военный университет, а в 2000 году в С.- Петербургском Университете по совокупности трудов защитил докторскую диссертацию. В 2001-ом году мне присвоили звание профессора.
В 2004 году стал преподавать также и в Московском Государственном Лингвистическом Университете, (бывшем Институте иностранных языков имени Мориса Тореза), куда с 2008 года перешел на постоянную работу.
Вы также продолжаете быть активным игроком и на международной арене, участвуете в различных форумах и конференциях. Расскажите, пожалуйста об этом.
За последние годы я многократно выступал с докладами на Международных конференциях и конгрессах. Меня выбрали членом Европейской ассоциации иранистов, и я участвовал в нескольких конгрессах европейских иранистов: во 2-ом в Германии (Бамберг, 1995г.), в 3-ем во Франции (Париж, 1998г.), в 4-ом в Англии (Кембридж, 2001г.), в 5-ом в Италии (Равенна, 2004г.) и в 6-ом в Австрии (Вена,2007г.); я выступал также на конференциях в Душанбе, Худжанде (Таджикистан, 2008г.), в Алма-Ате (2006г.), Тегеране (2008г.), Тебризе (Иран, 2007г.) и других городах.
Джехангир Хабибулович, как Вы оцениваете свой вклад в иранистику? Удалось ли сделать, что хотелось?
Подводя итоги прошедшему, хочу признаться, что в целом удовлетворен: Мне все-таки удалось - не без труда - стать иранистом. И через сорок шесть лет (с 1946-1992) снова побывать в Иране - стране моего детства и юношества. Сейчас я посещаю ее регулярно. Я много раз был участником, докладчиком или ведущим на различных Международных научных конференциях и симпозиумах - в нашей стране и за рубежом. Я рад, что хотя бы некоторые мои книги, статьи, переводы с персидского способствуют, возможно отчасти, - развитию культурных отношений между нашими странами, что русский читатель знакомится не только с известными ему переводами великих персидских поэтов, но и с прекрасными писателями современного Ирана. Предметом моей особой гордости также является труд по составлению Персидско-русского словаря, надеюсь, что эта работа надолго останется полезной для нового поколения российских иранистов. Я счастлив, что ряд моих бывших студентов стали докторами и кандидатами наук и, надеюсь, продолжат свой путь в познании и изучении персидской культуры.

Большое спасибо Вам за интервью. От имени выпускников Военного института иностранных языков, ваших учеников примите поздравления с Вашим 80-летием. Желаем Вам дальнейших творческих успехов на благо России, Ирана и всего мира. Крепкого Вам здоровья и долгих лет жизни!
Беседовал Евгений Логинов
февраль 2012 г.

Комментарии

Виктор Кузьмин, З- 88у

Ochen interesnoe interview! Interesnaya sudba! Krepkogo Vam zdorovya Djehangir Habibulovich!

Сергей Небренчин, С-83

Вел литературу персидского языка. запомнился тем, что однажды на экзамене поставил всей группе неудовлетворительные оценки. В результате большинство из нас было вынуждено выучить наизусть не
менее двух десятков прекрасных стихов Саади, Низами, Хаяма и др. Будучи в Афганистане или в Иране всегда успешно пользовался знанием персидских стихов. Они помогали расположить к себе собеседников, вызвать дополнительное доверие, повлиять на оппонента и переубедить их. Однажды смог переубедить в ходе боевых действий в Афгане в Панджшире нескольких душманов и они прекратили сопротивление и перешли на сторону кабульского режима. Многие из стихов помню наизусть до сих пор. Персидские стихи есть встретить в устах главных героев моей книги "Аркаим: крестный путь разведчика". Встречаемся и разговариваем до сих пор.

Динар Исмагилов , В-79

С огромным удовольствием, на одном дыхании прочел интервью с Д. Дорри! Классный материал, спасибо тебе огромное!

Александр Киселев, администрация Президента РФ

Личность многосторонняя и заслуживающая особого внимания со стороны государства. Вам надо было бы представить его к государственной награде в связи с такой датой. Думаю, не отказали бы. Эта песрсона достойна и снятия фильма.
С ув., Александр Киселёв

Юрий Захаров, З-89у. Интервью с Джехангиром Дорри

Дорогой Женя!
Просто выдающийся материал! Спасибо!
И еще такой момент - благодаря твоим фото я узнал, что возвращался с ДЖехангиром Хабибуловичем из Франции с горнолыжного курорта Ла Плань сначала в одном автобусе, а потом и в одном самолёте 4 февраля!
Я долго вглядывался в это очень знакомое лицо, но так, дурак, и не узнал его!!!! Но оправдываю это тем, что вживую видел ДЖехангира Хабибуловича очень много лет назад, учась в институте. Вот судьба!! Очень жалею, что не узнал и не подошёл к нему.
Еще раз спасибо,
Юрий