Бартенев Павел Михайлович - легендарный переводчик персидского языка.

Павел Михайлович Бартенев, преподаватель кафедры средне-восточных языков Военного университета МО России.
В рамках проекта «Наши мэтры» мы продолжаем рассказ о наших преподавателях, наставниках и известных выпускниках ВИИЯ. В самом начале 2012 года нам удалось побеседовать с изветным почти всем переводчиком, находившимся в Афганистане, бывшим старшим референтом в аппарате ГВС в Кабуле, полковником запаса Бартеневым П.М. В начале 80-х его все ласково называли «Паша». Откуда взялось такое такое прозвище? – не известно. Зато точно известно, что под его началом в 1982 году в Демократической республике Афганистан было 206 переводчиков. Будучи отцом-командиром для целой армии переводчиков, Павел Михайлович лично обеспечивал перевод самых ответственных мероприятий, включая выступления руководителей страны и советского руководства перед многотысячными аудиториями.

В настоящее время в возрасте 71 год мэтр находится в прекрасной переводческой и физической форме. Он постоянно поддерживает знание персидского языка. Участвует в качестве переводчика в международных форумах, переговорах, сопровождает делегации во время поездок. Передает свои знания курсантам Военного университета МО РФ.
С чего же начинался жизненный путь Павла Бартенева? – Этот вопрос я адресовал нашему герою собеседнику.
Датой моего рождения считается 1 июня 1940 года, хотя на самом деле реально я родился 29 мая того же года. Свидетельство о рождении было утеряно. Когда родители его восстанавливали, решили дату «округлить», чтобы я не мучался. Родители были крестьянами. Мать абсолютно безграмотная, а отец походил всего лишь два месяца в школу, и жизнь заставила ее бросить. Его отец погиб на гражданской войне, мать осталась одна, и надо было помогать по хозяйству. Но, впоследствии он научился грамоте (выучил грамоту), почитывал газеты. Эрудированный был человек. Любил дискутировать о политике.
Жили мои родители в ту пору в Воронежской области (ныне Липецкая) в Усманском районе, в знаменитой избе, которая стала известной потому, что Каганович во время коллективизации выступал в ней перед деревенскими жителями и агитировал их вступать в колхоз. Мой отец дважды вступал в колхоз и дважды выходил из него. В то время это был мужественный поступок. Это, кстати, нам с братом и нашим двум сестрам очень помогло уехать потом в для поступления на учебу. Ведь колхозникам паспортов не давали....
Что определило Вашу судьбу? Какие у вас были устремления во время учебы в школе?
Мне всегда нравились иностранные языки. Я изучал немецкий. Любил что-то декламировать на этом языке. Хотелось его выучить в совершенстве. Учился я хорошо и мне «светила» золотая медаль по окончании школы. Учительница русского языка и литературы предложила мне поступать в МГУ на историко-филологический факультет, т.к. я мог бы пройти вне конкурса. Но с медалью меня «обошли», т.к. и в то время существовал блат.
Я в 1958 году поехал поступать в Воронежский университет. К тому времени изменились правила приема: 80% льготных мест предоставляли тем, кто имел стаж работы и кто отслужил в армии. За оставшиеся 20% пришлось бороться нам, школьникам. Медалистов оказалось больше, чем мест. Поступить не удалось.
Вернулся в свою деревню помогать отцу. Надо было трудоустраиваться. Поехал в Липецк сдавать экзамены на шофера. Получив права, вернулся домой и начал работать шофером на грузовике. У меня в деревне был детекторный приемник. Я слушал новости. Однажды услышал объявление о том, что в Воронеже набирают на 4-месячные курсы слесарей-сантехников для имеющих среднее образование. Вот туда я и подался.
Это было время "стиляг". Мы получали 300 рублей стипендии, за которые можно было питаться целый месяц. Но нам хотелось и одеваться, и погулять. Подрабатывали разгрузкой железнодорожных вагонов.
Направили нас выпускников курсов в количестве 22 человека в Красноярск, 6 человек отправили в Ново-Енисейск, 300 км на север. Я вызвался поехать туда. 2-3 недели монтировали котлы. Затем начальник участка меня назначил шофером. т.к. были у меня права. Работал на грузовике до призыва в армию.
8 ноября 1959 года меня проводили в армию. Как провожали в то время! Это был праздник: песни, пляски. Местных красноярцев провожали родственники, а меня никто не провожал. Я был один. Из военкомата нас отправили в Новосибирск, затем в Бийск.
Я попал служить в учебную роту инженерных войск. Предстояло 9 месяцев учебы на сержанта. Во время учебы было много приключений, участие в самодеятельности (играл на гитаре), самовольные отлучки, гулянки, но и в том числе и 28 суток строгого ареста (питание через день) на гауптвахте. За свое поведение мне не присвоили звание младшего сержанта. В начале ноября вызывает меня начальник штаба батальона майор Чернов и спрашивает: «Ну как, обидно? Твои ровесники уже младшие сержанты, а ты у них в подчинении? А кто в этом виноват?» Я отвечаю: «Сам виноват». Тут он вручает мне погоны мл. сержанта и объявляет о специальном задании. Задание было секретным под руководством госбезопасности. От нас требовалось обследовать указанную территорию на взрывобезопасность. Там строили платформу для сьезда кортежа Первого секретаря ЦК КПСС Хрущева Н.С. Прошли с миноискателями всю трассу его следования целых 20 км. Там я впервые в жизни увидел живого Хрущева, благодаря которому во время сокращения армии в 1960 году на 1,2 млн.человек, я остался служить в армии, а могли ведь уволить досрочно. Тогда бы я не считался «выслужившим установленный срок» и не имел бы льготы для поступления в ВУЗ. Я видел его , проезжавшего в 5 метрах от меня....
Служба продолжалась. Мне приходилось испытать все тяготы и лишения службы в условиях сибирского мороза и снега. Работали на уничтожении газовых баллонов. Занимались подрывом. Однажды командир батальона спросил добровольцев, чтобы обследовать русло реки на взрывобезопасность. Туда ранее была притащена и сброшена сгоревшая и выведенная из строя боевая техника с остатками боекомплектов. Требовалось обследование. Я с товарищем (Валя Зотов) вызвался на это дело. Таких как мы было еще 10 человек. Нашей задачей было извлечение из под воды боеприпасов, которые затем уничтожались. Пришлось нырять. В результате этой операции было извлечено 50 тысяч боевых единиц, сдано 26100 кг. металлолома. Это были «Катюши», «Ванюши», мины, снаряды. За эту операцию в мироное время я был награжден медалью «За отвагу».
В то время в 1961 году в нашей дивизии были организованы 6 месячные курсы для подготовки военнослужащих к поступлению в ВУЗы. Я записался на эти курсы. С отрывом от службы 4 дня в неделю были занятия. Пришел к нам на занятия начальник отдела кадров бийской дивизии. Он объявил нам о том, что есть возможность поступить на факультет иностранных языков Военной академии Советской армии. Было два вакантных места, на которые претендовали 7 человек. Дело случая привело нас с товарищем на вступительные экзамены. 1 августа 1961 г. мы были уже в Москве. За два с половиной дня мы прошли серьезную медкомиссию. Предстояло сдать 5 экзаменов, включая географию. Последний экзамен был, по сути, тестом на сообразительность. В качестве вступительного экзамена по иностранному языку я сдавал немецкий язык. Это было большим испытанием для поступающих. Многие получали двойки из-за плохого знания языка. Я захожу на экзамен, а преподаватель замешкался и ищет что-то в своих бумагах, возникла пауза. Тогда я начал говорить с ним по-немецки. Он был так удивлен. Сдав успешно экзамены, я был приглашен на мандатную комиссию. На ее заседании был начальник факультета иностранных языков генерал-майор Малахов, который увидел у меня на груди медаль «За отвагу», встал, чтобы рассмотреть и спросил: «За что, парень?». Я ответил, что за разминирование. На что он отреагировал: «Вот побольше бы нам таких!» Вопрос был решен.
А кто и как определял какой язык изучать?
Языки тогда не выбирали. 29 августа нас построили, назвали фамилии семи человек, включая меня. Один из нас был назначен командиром отделения. «У вас персидский язык, шагом марш в 29-й класс»-прозвучала команда. В нашей группе оказался Игорь Поплевин (был отчислен после третьего курса), один ушел сразу по собственному желанию (его фамилию не помню). Оставшиеся 5 дошли до конца учебы и стали переводчиками. Среди них: Володя Миколайчик, Володя Шабалин, Толя Кузнецов, Володя Дегнера и я. На 4 курсе я решил жениться и пригласил своего товарища В. Миколайчика в качестве свидетеля на свадьбу. Просили у начальника курса трое суток отпуска для свадьбы, он предложил мне поехать после свадьбы в командировку в Афганистан. Так и произошло. 27 июля 1966 года я один отправился в свою первую командировку в Афганистан. Через год я вернулся. Жена продолжала учебу в институте. Я закончил пятый курс, жена шестой в своем институте, и мы в 1968 году вместе поехали во вторую зарубежную командировку.
Каковы были критерии отбора выезжающих за рубеж?
Надо сказать, что выехать тогда за границу было очень сложно. Нужно было хорошо учиться, быть незапятнанным (не иметь взысканий), пройти комиссию нашего института, быть одобренным в ЦК КПСС. На комиссию в ЦК я пришел наглаженный в парадной форме. Чиновник, принимавший меня, на мою медаль особого внимания не обратил. Он с важным видом сказал: «Вы едете не только обеспечивать переводом работу наших военных специалистов, но и бороться за умы местного населения». Такова была идеология нашей страны. По сути в нашей стране не занимались своим устройством, а содержали за свой счет все коммунистические партии, страны социализма и весь третий мир.
В 1968-69 годах я работал в штабе командующего зенитной артиллерией афганской армии. Командующим зенитной артиллерией был генерал-лейтенант Абдул Латиф, очень приятный человек.
В 1970-72 годах я работал в 99-й зенитно-ракетной бригаде, куда поступали наши комплексы «Двина». Я отрабатывал лексику и записывал за афганцами все, что представляло интерес. Особый интерес вызывало подведение итогов с афганцами, где я невольно отрабатывал навыки синхронного перевода. Это мне пригодилось в дальнейшей работе. Наш коллектив специалистов был очень дружным. Особенно вспоминается старший нашей группы полковник Щербинин. Эх, какой был молодец!
А какой язык Вы изучали в качестве второго?
Вторым языком у нас был английский. Наш преподаватель Солнцева Татьяна Ивановна старалась дать нам этот язык максимально. Но, к сожалению, он мне не очень пригодился в дальнейшей работе. Мы изучали фарси. Нашим первым преподавателем был капитан Арсланбеков А.И., о котором храню самые добрые воспоминания. Работать приходилось в основном в Афганистане, где за 13 лет я пытался приобщиться к местному языку дари. Но я хочу сказать, что на том уровне, где я работал, дари не особенно и нужен, т.к. высшее руководство говорит на литературном языке, он очень близок к персидскому языку.
Вернувшись в Союз, я в 1972 году был назначен на должность старшего референта в 10-е Главное управление Генштаба для прохождения службы.
В 1975 году я в третий раз поехал в Афганистан уже на должность старшего референта. Я помню, когда начали прибывать наши военные консультанты с 27 июля 1975 года, мне пришлось распределять переводчиков по разным гарнизонам До этого все переводчики и советники находились в Кабуле и Баграме.
Появилась необходимость в большом количестве военных переводчиков. А их не было. Тогда было принято решение о создании годичных курсов по подготовке переводчиков при Военном институте МО СССР.
После возвращения из Афганистана в работал снова в 10 Главном управлении Генерального штаба с 1978 по 1981. Тамошняя работа мне нравилась, но хотелось живой работы, общения с носителями языка. И когда подошло время замены Ивана Крамарева на должности референта в Кабуле, я попросился снова поехать туда.
Моя четвертая командировка началась в 1981 году, в разгар боевых действий в Афганистане. Я был старшим референтом аппарата ГВС в Афганистане. За эти годы прошли через Афганистан выпускники персидского языка всех основных языковых вузов СССР. Выпускники ВИИЯ были вне конкурса. Их отличало в первую очередь знание военного дела и военных терминов. Я уже не говорю о дисциплине и организованности.
А сколько переводчиков было тогда под Вашим началом?
Стабильная штатная численность переводчиков в Афганистане была в пределах 180 человек, но в период замены, когда одни еще не уехали, а другие уже приехали, достигала 250 человек.
Это была переводчики с разным уровнем подготовки, национальными особенностями. Среди них были военные, служащие Советской Армии, студенты и выпускники гражданских ВУЗов. У многих отсутствовало понятие воинской дисциплины, субординации. Приходилось быть арбитром во многих конфликтных ситуациях.
Было ли у вас желание преподавать язык и заниматься научной деятельностью?
Нет, желания двигать педагогическую науку у меня не было. Я не писучий, не трескучий. А вот язык люблю, накопил определенный опыт и было желание им поделиться.
А сейчас Вы продолжаете совершенствовать свой язык?
Да, наряду с преподаванием, я постоянно совершенствую свой язык с помощью различных подработок. Сейчас приходится иметь дело с контрактами, переговорами, участвовать в различных международных форумах и конгрессах, осуществляя последовательный и синхронный превод.
Какими наградами за ратный труд Вас удостоила Родина?
Из боевых наград у меня есть солдатская медаль «За отвагу», которую получил еще в 1961 году, орден «за службу Родине в ВС СССР» получен 27 апреля 1979 в Москве, орден «Красной звезды» в 1983 г., афганский орден «Звезды» и ряд медалей.
Вы были одним из тех, кто после вывода Советских войск из Афганистана продолжал работать в этой стране, где события приобретали трагический характер. Расскажите пожалуйста о своей пятой командировке в «страну гор и легенд».
Пятая командировка была уже в 1990-м году. С 8 сентября я работал в торговом представительстве СССР в Афганистане. Его возглавлял Купревич Р.И., Работы было много. Помню 28 октября приезжает делегация во главе с контр-адмиралом Кургановым. Была встреча с Наджибуллой. И тут он сказал: «Чувствую я, что это последняя военная делегация СССР и это последняя ваша помощь». В 1991 году обостряются отношения между враждующими группировками, учащаются перестрелки в Кабуле. Особенно это ощущалось в районе Кутей-е Сангин. В 1992 году наступил пик этих событий. Я жил на первом этаже четырех-этажного дома на территории торгпредства. Доставалось и нам. Обстреливали. Стали составлять списки на эвакуацию. В то время в торгпредстве было человек 80. Подлежала авакуации половина. В посольстве было больше народа. На совещании в посольстве обсуждалась каждая кандидатура на отправку в Союз, добавляли в список все новых и новых людей. Меня хотели оставить, но учитывая то, что я 11 лет проработал в Министерстве обороны, меня решили отправить на Родину.
14 апреля 1992 г. я был эвакуирован с первой партией. Летели через Фергану и 15-го уже были в Москве. 18 мая мне предложили вернуться в торпредство. 21 мая я с двумя экпертами и секретарем-машинисткой вылетаем на военном ИЛ-76 в Кабул. Самолет доставлял партию денег, масла, сахар, муку. На аэродроме в Кабуле нас никто не встретил. Кругом ходят бородачи с автоматами. Это были моджахеды, мне хотелось пообщаться с ними. Я обратился к ним с вопросом о том, откуда можно позвонить в российское торгпредство. Они оказались не такими страшными, как это представлялось. Спокойно объяснили, что нужно пройти в здание аэропорта. В это время подъехал торгпред Иванов В.Н., назначенный на эту должность в 1992 году, и мы поехали в торгпредство России.
Город был разбит на секторы. Различные движения моджахедов кучковались вокруг посольств. Наше торгпредство опекали хазарейцы. Мы им оказывали материальную и медицинскую помощь (делали перевязки раненым), проводили амбулаторное лечение в нашей поликлинике.
Поликлиника была снабжена всем необходимым с подвалом на много коек и запасом продовольствия на случай осадного положения. Моджахеды Хекматияра нас пока не трогали.
Обстановка накалялась с каждым днем. И вот12 августа моджахеды ставят 4 танка у подножия горы Асмаи и обстреливают нас. На территории торгпредства разорвалось примерно 25-27 снарядов. В торце дома на третьем этаже была брешь 50х70 см. В другом доме 70х90 см. Во время обстрела погибает начфин торгпредства и была тяжело ранена жена одного советника, которая ночью скончалась в поликлинике.
После обстрела нас всех собрали в подвале поликлиники, где мы просидели 16 дней. Готовили эвакуацию на ООНовском самолете в Пешавар. Якобы моджахеды не должны его тронуть. Но потом от этой затеи отказались. Организовали круглосуточное дежурство. Пришлось перевести контракт на сдачу под охрану посольско-торгпредовского комплекса хазарейцам.
Одновременно в разные дни приходилось выезжать в некоторые министерства, в основном в банк, для решения ряда вопросов. Все это происходило в условиях неспокойной обстановки.
24 августа попадает снаряд прямо в основание здания поликлиники и выбивает заложенный проем размером 80 х 120 см.
Мы старались латать выбитые окна, двери. Заколачивали их чем могли. Возникал лишь вопрос: «Зачем?». Все готовились к эвакуации.
Самолеты уже не летали в Кабул, аэропорт был закрыт. Вышка на аэродроме не работала. До этого из России был налажен воздушный мост для доставки грузов в Афганистан, но сейчас связи с землей у летчиков не было, они могли общаться только между собой. Летчики хорошо знали аэродром и могли садиться без наземной поддержки.
28 августа 1992 года рано утром в темноте мы выезжаем в аэропорт. Все наши вещи были загружены в два КАМАЗа, следовавшими с нами в колонне. Наш автобус представляет прекрасную мишень. Зафрахтовали 4 самолета ИЛ-76. Три должны были прилететь, а четвертый резервный стоял на аэродроме Кокайты в Узбекистане.
При подьезде к аэропорту нас останавливают. После проверки и переговоров нам разрешают двигаться дальше. Въехав на территорию аэропорта, торгпред скомандовал выйти всем из автобуса. Наступил рассвет. В воздухе появился первый ИЛ-76, сверкая брюхом на солнце.
Примерно в 400-х метрах стали рваться мины. Разрывы все ближе и ближе к нам. Торгпред командует сесть всем в автобус, который тут же перемещается метров на 400 к терминалу местных авиалиний. Сам терминал заброшен. Первый самолет приземлился и стоит. Никто к нему не едет. Экипаж тогда разворачивается и катится на литерную стоянку, где обычно разгружали самолеты. И тут кто-то догадался послать машину за самолетом. Самолет подъезжает к нам. В нем находятся десантники, они помогают нам с погрузкой. КАМАЗы с грузом заезжают в самолет, их крепят. Через 10 минут мы готовы к взлету. Парашюты лежат рядом, пользоваться ими никто не знает как. В это время другие самолеты заходят на посадку, мы их пропускаем, ждем. Обстрел духи переносят на другие самолеты. Мы взлетаем. Кружимся над аэропортом и не отходим от Кабула. Человек 5 припали к иллюминатору. Внизу что-то происходило. Через какое-то время один знакомый полковник сообщает, что один самолет сгорел. А два других самолета предназначались для работников посольства. Во второй самолет они загрузиться успели, но под обстрелом он пострадал и еле-еле взлетел. А третий самолет загорелся. Осташиеся люди вместе с послом укрылись в здании аэропорта.
Мы же приземлились в Котайты благополучно. Второй самолет сел с трудом, т.к. резина колес пострадала. Всех нас из двух самолетов, а на втором самолете был 21 дипломат с различных посольств, находившихся в Афганистане, посадили в резервный самолет. А наш самолет решили направить вновь в Кабул за оставшимися людьми, но экипаж отказался лететь. На нашем самолете в качестве бортпереводчика был наш выпускник, который был свидетелем всего происходившего в Кабуле. После посадки он рассказал мне о пережитом.
Вот так закончилась вторая эвакуация 28 августа 1992 года.
В качестве эпилога добавлю, что наше государство наградило нас денежно, как тогда выразились «за страх». Мне причиталось аж целых 703 доллара. По тем временам это были неплохие деньги...
Пожалуйста, скажите несколько слов о Вашей семье.
Мою супругу зовут Алла, дочь Юлия, сын Дмитрий. У меня двое внуков и внучка. У нас дружная семья.
Беседовал Е. Логинов
Москва, январь 2012

Комментарии

Е. Лексунов, З-86у

Павел Михайлович Бартенев, преподаватель кафедры средне-восточных языков Военного университета МО России. В моей группе Павел Михайлович занятий не вёл. Так сложилось, что нас учили другие преподаватели. Но для меня, да и пожалуй для всех выпускников моего курса он стал более чем преподаватель. Тут было бы уместно скорее назвать его «наставник». Наставничество началось, когда он был старшим референтом в аппарате ГВС в Кабуле. По моему не было ни одного переводчика, с которым бы он не побеседовал лично. Часто давал советы, как поступить в конкретной ситуации. Он владел информацией по всем советническим коллективам, знал где какие работают люди, чего они на самом деле стоят, какие у них взаимоотношения. Учил, что можно сказать и когда, а когда лучше о чем- то не говорить, но поступить так как надо (по совести). Пожалуй, такому нас не учил никто. Анализируя имеющуюся информацию, он мог предвидеть, как будет в дальнейшем развиваться та или иная ситуация, например, чем закончится какая- нибудь «вазифа» (вазифа- на дари означает очередная глупость военных советников). Лично мне нравилось, что он реально смотрел на вещи: никогда не говорил о скором построении социализма в Афганистане, не пытался привить любовь к стране изучаемого языка тем, кто эту страну по разным причинам невзлюбил, не повторял глупости политиков, утверждавших, что основным сектором экономики в Афганистане является социалистический сектор и т.д.

Павел Михайлович сделал очень многое для нас всех. Все выпускники моего, да и, наверное, не только моего курса уехали после первой командировки с правительственными наградами. Была произведена замена переводчиков отдалённых гарнизонов после года командировки. Лично меня Павел Михайлович перевёл в Кабул из Чамкани (провинция Пактия), где я провёл на самой афгано- пакистанской границе целый год в окружении полутора тысяч афганских военнослужащих и трёх военных советников. Как он сказал, сделал это для того, чтобы я не думал, что в Афганистане есть только такие места как Чамкани, Джаджи или Осмар. В Чамкани меня сменил Андрей Шишкин З87У. Он пробыл там несколько месяцев, а потом его сменил Ступников (тоже З87У). Таким образом ротация кадров продолжалась. И действительно, служба в 29-ом учебном полку в Чахоросьёб мне показалась раем по сравнению с ежедневно обстреливаемым 18- ым пехотным полком в Чамкани. Я стал понимать, почему некоторые люди стремились в Афганистан и не хотели оттуда уезжать. Понял всю «изнанку» афганской службы.

А нужно ли было всё это самому Павлу Михайловичу: вытаскивать нас из разных «дыр», помогать в решении личных вопросов? Теперь я знаю ответ. По моему здесь была дальновидная тактика: со временем мы должны были заменить наших преподавателей и того же Павла Михайловича и также порядочно относиться к новым выпускникам нашей кафедры, которые бы в будущем пришли бы на смену уже нам. И этому тоже очень тонко учил нас Павел Михайлович.

« В начале 80-х его все ласково называли «Паша». Откуда взялось такое прозвище?» Изветно откуда. От иранского имени پاشا(Пошо). Это имя означает «паша» - титул высших гражданских и военных сановников в мусульманских странах. Правда, я только несколько раз встречал иранцев с таким именем. Во время моих командировок в Бушер в двух магазинах и одном кафетерии на площади Имама Хомейни иранцы меня спросили, не знаю ли я پاشا. Они были искренне рады услышать, что я его знаю. И они рассказали, что پاشا знал много иранских стихов и поговорок. Было очень приятно. Ну, а за то, что я знаю Павла Михайловича, иранцы специально угостили меня хорошим кофе и орехами за счёт заведения. Павел Михайлович, спасибо ещё раз.

Судьба свела меня с Павлом Михайловичем снова в 1999 году. В тот год Павел Михайлович закончил работу по контракту на АЭС Бушер. И ему на замену поехал, как вы думаете кто? Конечно я. Мы встретились в Москве перед моей поездкой. И снова Павел Михайлович, как в былые годы, снабдил меня подробной информацией, только на этот раз об иранцах, об Иране, об обитателях АЭС Бушер (наших специалистах) и их укладе жизни. Информация для моей предстоящей командировки была очень ценной. Она помогла мне занять правильное место в коллективе на АЭС Бушер и выстроить линию взаимоотношений со специалистами: нашими и иранскими.

С самыми добрыми пожеланиями Е. Лексунов.

Бартенев Павел Михайлович

С огромным удовольствием и чувством гордости прочитал написанное о моем отце на вашем сайте!
Даже я побывал с ним в Афганистане )), но был еще ребенком тогда - мы всей семьей несколько раз приезжали вместе по месту командировки отца, сестра даже родилась в Кабуле.
Хочу согласиться с написанным о том, с какой любовью и постоянным интересом этот человек относится к своему делу и языку на протяжении уже более полу века! Каждый раз, когда речь заходит о языке, Афганистане, Иране, это всегда рассказ с огнем в глазах: как проходят переговоры, техника перевода, техника обучения новому словарному запасу (при переходе от военного перевода к гражданскому), постоянное совершенствование языка, ежедневные повторы словарного запаса и тд и тп!
В это лето были с дочкой (внучкой Бартенева П.М.) в США. Каждое утро я видел отца сидящего, как обычного студента (курсанта) и изучающего теперь английский язык, обложенного различными материалами, выписывающим слова для дальнейшего их запоминания, уточняющим произношение. А стихи и поговорки - одна из любимых его тем, я вот все думаю последовать его примеру и выучить пословицы на английском языке, но не хватает организованности, которая есть у него ))
Не могу ничего сказать о его отношении к курсантам на личном опыте, тк армейский опыт ограничился 2-х годичной срочной службой в армии и не пошел по стопам воинской службы дальше), но знаю, с каким чувством уважения, переживания и ответственности он всегда говорит о своих курсантах, как переживает за то, что многие материалы для обучения уже сильно устарели, как находит новые, современные темы, чтобы знания курсантов были в ногу со временем.
Так же, в редкие случаи, когда удается видеть людей, которые либо работали с отцом, либо учились у него, то то, ЧТО и КАК они говорят о Паше, вызывает только одно чувство - большой гордости за этого человека, и вдвойне приятно, что этот человек - мой отец!

Дмитрий Бартенев